– Это потому, что ни один мужчина ее сословия с ней не уживется.
Кровь вскипает у меня в жилах. Я поражена дерзостью суждений Жозефа Оберста.
– Она одна из самых непривлекательных девиц, которых я когда‑либо знал, и все из-за ее манер, – продолжает он. – И собачонка у нее такая же гадкая.
Они приближаются к их ожидающему их экипажу. Надеюсь, у него разболталось колесо.
– Да, собачонка с характером, – говорит Вильгельм Оберст, и в его голосе слышатся зловещие нотки, которых я раньше не замечала. – Тебе придется научиться справляться с обеими…
Дверца кареты закрывается, и больше мне ничего не удается услышать.
Я перевожу дух и прижимаю холодные ладони к щекам, чувствуя учащенное биение пульса. Интересно было бы знать, почему их слова так подействовали на меня: обычно я в грош не ставлю мнение подобных им мужчин.
Уставившись прямо перед собой, я пытаюсь выровнять дыхание, и внезапно в поле моего зрения попадают обои, которыми оклеена спальня. Это продукция фабрики Оберста. Обычно я прилагаю все усилия, чтобы не обращать на них внимания, и мне никогда не приходило в голову рассматривать изображенные на них сценки – глупые пасторальные идиллии с участием селян. Однако сейчас мне одна из этих сценок привлекает меня, и я подхожу к стене, а Пепен вырывается из моих рук и прячется под кровать.
В центре сценки представлены два мальчика в грубой рабочей одежде. На вскинутых к небу руках они держат какую‑то маленькую вещицу. На первый взгляд кажется, что мальчишки восхищаются редким и ценным изделием. Однако на самом деле изображено тут нечто другое. Я подхожу ближе, и щеки у меня холодеют, а тело покрывается липким потом.
В руках у мальчишек не вещь, а крошечная певчая птичка. Но они не держат ее, они… раздирают бедняжку на части и уже оторвали ей одно крылышко, и оно летит на землю, точно клочок драгоценного пергамента, неспособный противостоять ветру.
Я хватаю с блюда птифур и размазываю его по стене, расправляясь с ненавистной сценкой.
Внизу, у старого каменного моста, воды куда меньше, чем обычно. Страну поразила очередная засуха, река стала ручьем, берега ее потрескались, земля превратилась в обожженную глину. Урожаи снова гибнут, брожение в народе нарастает. Хлеба и без того не хватало на всех.
Я поправляю чепец. Тот, что я носила обычно, куда‑то запропастился, а этот новый жестче и натирает кожу. Сегодня воскресенье, и мама оставила Софи дома прибираться. Я вышла из дома с первоначальным намерением отыскать тихое место и порисовать. Но затем случайно столкнулась с Жозефом, и теперь мы сидим на берегу сильно обмелевшей речки и наблюдаем за неторопливым течением с медлительными водоворотами. С тех пор, как мы здесь, Жозеф едва ли произнес хоть слово. Я гадаю, о чем он думает.
– Вы сегодня какой‑то тихий, – замечаю я, но он меня не слушает. – Тише, чем обычно.
Поскольку Жозеф нечасто появляется в печатне, с нашего последнего разговора минуло много времени.
Юноша срезает карманным ножом конец палки и выбрасывает ее в воду.
– Что‑то случилось?
– Мой отец… – И Жозеф осекается.
– Он нездоров? Мне очень жаль.
Жозеф устремляет взгляд на дальний берег реки, где по мелководью плывет болотная курочка, за которой следуют четыре пушистых птенца.
– Он попросил меня сопровождать его в поездке в Версаль.
Я радостно распахиваю глаза.
– Это же прекрасно! Значит, он доверяет вам переговоры с самыми важными клиентами.
– Самыми важными? – Жозеф фыркает. – Лучше скажи: самыми гадкими.
Сила его презрения поражает меня.
– Но это просто клиенты? – предполагаю я. – Речь лишь о деле, не так ли?
Повисает пауза.
– Он намерен… – начинает Жозеф, запинается, а затем выпаливает одним духом: – Он намерен женить меня на их дочери. Совсем скоро.
Болотная курочка перестала перебирать лапками в воде, чтобы заманить свой выводок поближе к засохшим камышам. Птенцы теснятся вокруг матери, машут крошечными, еще не сформировавшимися крылышками, требуя пищи.
Жозеф кивком указывает на них.
– Какие жалкие, верно? Эти нелепые коротенькие крылышки! Без взрослой птицы они совершенно беспомощны.
Я хмурюсь.
– По-моему… – начинаю я, но юноша не дает мне продолжить, он поворачивается ко мне лицом и берет меня за запястья.
– Это последнее, чего мне хочется, – произносит он, и его глаза становятся еще светлее, чем обычно. – Ты ведь понимаешь?
Я смотрю на его пальцы, стискивающие мои руки, вспоминаю, что произошло между нами у дровяного сарая в день его рождения, и ощущаю комок в горле.
– Однако желания вашего отца, разумеется, надо учитывать, – замечаю я. – Деловые интересы…
Хотя я произношу эти слова тихим голосом, Жозеф отталкивает мои руки и вскакивает, будто испуганный выстрелом.
– Желания моего отца! – кричит он и резко отворачивается.
Проходит нескольких мучительных секунд. Наконец юноша отряхивает кюлоты, поправляет воротник и говорит:
– Мне пора возвращаться.
Возвращаясь домой, я замечаю сидящую на краю лужайки Софи.
