– Я уже закончила прибираться и пыталась найти тебя, – сообщает она. – Где ты была?
Я оглядываюсь через плечо, все еще силясь постичь смысл нашего разговора с Жозефом. Поколебавшись, не поведать ли об этом Софи, я принимаю решение ничего не рассказывать.
– У реки. Просто делала наброски, – отвечаю я и показываю лист бумаги.
Я ожидаю, что сестра продолжит допытываться, спросит, не было ли там Жозефа, но она молчит. В последнее время в Софи произошла перемена, ее гнев улегся. Полагаю, это началось вскоре после нашего переезда на фабрику. Но примерно месяц назад она вдруг сделалась немного веселее, мягче. Ее острые, глубокие страдания притупились. Не знаю, чем это вызвано, но я рада за нее.
– Надо же, и я! – сияет Софи, размахивая рисунком.
Я подхожу, сажусь рядом с ней, и она, заправляя за ухо прядь волос, смотрит на мой лист.
– Он пуст!
– Да, – отвечаю я. – Боюсь, я ничего не успела.
– В таком случае мы поменялись местами, – смеется Софи. – Раньше отлынивала я.
Я на мгновение задумываюсь над ее словами, после чего мой взгляд падает на нарисованную ею овальную рамку, внутри которой размещены три фигуры. До моего сознания доходит, что я давно уже не видела наброски сестры, хотя и замечала, что ее папка пополняется новыми работами.
– Можно взглянуть?
Софи будто колеблется, но все же кладет лист мне на колени.
– Боже! – улыбаюсь я. – Я помню тот день!
Передо мной одна-единственная сценка из нашего марсельского детства. Как‑то утром, когда мама пребывала в дурном настроении, папа увел нас гулять. В конце концов мы оказались на рынке, среди прилавков, и папа отдал торговцу монетку в обмен на наши любимое провансальское лакомство –
– Мне нравится, Фи, – говорю я. – Какие приятные воспоминания, и как точно ты уловила сходство! У тебя получается все лучше и лучше. С каждым днем.
– Вероятно, так оно и есть, – отвечает Софи. – Ведь ты вторая, кто сообщает мне об этом.
Я осведомляюсь, кого еще она имеет в виду, но сестра небрежно роняет:
– О, всего лишь маму, – и обнимает меня за плечи. Я прижимаюсь к ней и внимательно изучаю ее рисунок. Момент нашего детства, запечатленный на бумаге… Мгновение, которое уже не вернуть…
– Софи… – произношу я и умолкаю. У меня возникает внезапный порыв рассказать ей о том, что я до сих пор держала в себе. Что, когда я смотрю на обои, у меня начинает болеть голова, перед глазами все плывет, и я уже не доверяю тому, что вижу. Что мне чудится, будто я заново проживаю изображенное на бумаге, и я ничего не могу с этим поделать.
– Что? – спрашивает Софи.
Я смотрю на лицо сестры, в ее серьезные темные глаза, в которых уже нет той тревоги, как раньше. Я не хочу все испортить, не хочу ее волновать.
– Ничего, – отвечаю я.
Что‑то привело меня к окну нашей спальни, и я смотрю сквозь стекло. Сегодня ночью непроглядная темень, ущербный месяц превратился в тоненький обрезок ногтя. Я, как и каждую ночь, наблюдаю за замком Оберстов, но не вижу ни единого огонька.
Внезапно из темноты появляется фигура, и, хотя я сразу понимаю, что это он, Жозеф, его походка изумляет меня. Спотыкаясь и шатаясь, юноша плетется по дорожке к нашему дому. У порога он останавливается и, покачиваясь, наклоняется к земле и набирает пригоршню камней. Я хватаю свою кофту, стараясь не разбудить Лару, нащупываю свечку и устремляюсь вниз по лестнице.
Когда я добираюсь до Жозефа, он пытается запустить камешком в окно нашей спальни. Его кожаные башмаки украшены свежими царапинами, а неестественный румянец на щеках заметен даже в темноте.
– Жозеф! – тихо зову я его. – Что вы делаете?
Он неуверенно оборачивается и кланяется.
– Мадемуазель!
Кабы не его плачевный вид, я бы уже рассмеялась.
– Я пришел, чтобы… чтобы… э… – Слова, слетающие с его губ, превращаются в неразборчивое мычание, почти лишенное смысла и сильно отдающее спиртным.
– О, да вы же напились! – восклицаю я, вопреки своему намерению переусердствовав с укором. Я не могу скрыть разочарование, не в последнюю очередь оттого, что вместе с поведением изменился и облик юноши. Его рассеянный взгляд блуждает, не задерживаясь на моем лице; когда он молчит, у него отвисает челюсть; к потному лбу прилипла прядь светло-русых волос. Я никогда еще не видела Жозефа таким.
Его бессвязная речь и несогласованные движения пробуждают воспоминания, которые мне на протяжении нескольких недель удавалось подавлять. Но сейчас они проступают, точно гной на поверхности раны: та ночь у пруда, покачивающиеся, ерничающие гуляки, сильно перебравшие, вонючие, чертыхающиеся и пугающие лошадей…
Жозеф раскрывает ладонь, выбирает камень и снова пытается прицелиться им в окно нашей спальни. Камень чересчур велик для подобной задачи, да к тому же юноше нет нужды вызывать меня таким образом, ведь я уже стою перед ним. В подпитии он лишился всякой рассудительности.
