– Я предупредил дочь, что сегодня утром ее общество будет весьма желательно, – заявляет батюшка. Нервы его на пределе, ведь на горизонте маячит очередной отказ.
– Что ж, прекрасно! – И матушка всплескивает руками. В этом своем наряде из белых перьев и кружев она выглядит тучной белоснежной гусыней, пытающейся взлететь.
Тихонько закрыв дверь спальни, я забираюсь в постель и делаю вид, будто все это время пролежала там.
Понимая, что рано или поздно мне придется сдаться, я тем не менее более получаса упорно отказываюсь знакомиться с Жозефом Оберстом, и в конце концов матушкино лицо приобретает цвет перезрелой клубники.
Я велю служанке принести мне птифуры. В это время в комнату приползает Мирей, чтобы одеть меня и уложить мне волосы. Смотрясь в зеркало, я наблюдаю, как старуха полуслепыми слезящимися глазами изучает каждую шпильку, которую втыкает в мой парик. Овдовев молодой и бездетной, она, по-моему, когда‑то ходила в няньках у маркиза де Лоне, коменданта Бастилии, и считала его своим сыном, хотя подробности я позабыла. Это один из скучнейших батюшкиных анекдотов.
Пока меня наряжают и причесывают, слышится голос матушки, которая объявляет ожидающим:
– Господа, вы удостоились большой чести. Скоро моя дочь присоединится к нам. Подите же, подите!
Последние слова обращены к служанкам, которых она привела с собой в гостиную. Девушкам велели удостовериться, что из салона удалены все вещи цвета шартрез, любая мелочь желтого или зеленого оттенка. Приятная уступка мне – и единственное средство воздействия, которым я располагаю. Думаю, эти Оберсты вообразили, что скоро будут лицезреть чуть ли не саму королеву.
Когда мое отражение в зеркале вызывает у меня удовлетворение, я отпускаю Мирей и, подхватив Пепена с его лежанки, выхожу в коридор. Двери салона теперь закрыты, перед ними меня поджидает де Пиз. Не исключено, что он подглядывал за моим одеванием в замочную скважину.
– Восхитительна, – бормочет де Пиз, облизывая губы. – Как всегда.
Я удостаиваю его улыбки, и он открывает двери салона, объявляя:
– Мадемуазель Ортанс дю Помье.
– Наша дорогая Ортанс, вот и она! – умильно восклицает матушка, пропуская меня вперед, чтобы я не сбежала. – Проходи, твою любимое место готово.
Я вплываю в комнату, чувствуя на себе взгляды Оберстов, и устраиваюсь на кушетке. Сажаю Пепена на коленях и расправляю юбки: верхнюю, из абрикосово-кремового шифона, и пышнейшие нижние.
Когда я снова поднимаю взгляд, то вижу, что Вильгельм Оберст и его сын во все глаза таращатся на моего песика, вынуждая малютку дрожать и скалиться – и я ничуть его не виню. Если бы правила приличия позволяли, я бы последовала его примеру.
– Не смотрите на него! – приказываю я гостям, успокаивая бедняжку. – Он чувствует исходящую от вас угрозу!
– Мсье Оберст, не переместиться ли нам в галерею? – предлагает батюшка.
Наши родители гуськом выходят из салона, и повисает долгая пауза. Рассудив, что не мне следует прерывать это неловкое молчание, я не произношу ни слова и просто разглядываю Оберста-младшего, поглаживая мягкую шерстку Пепена. Это ведь молодому человеку полагается поражать даму обаянием и остроумием, не так ли? Жозеф же, нервно сцепивший пальцы в замок, хранит молчание, и лоб у него поблескивает от пота.
Наконец он все же подает голос:
– У вашего песика есть имя?
Мой питомец, похоже, соображает, что речь идет о нем, и злобно прижимает уши к голове.
– Если вам так уж нужно знать, – отвечаю я, – его зовут Пепен.
Снова пауза.
– Какой он породы?
Напрашивается вывод, что Жозеф Оберст ничего не смыслит в моде. Я закатываю глаза, давая ему понять, что он рискует скоро надоесть мне.
– Разве вы не знаете? Померанский шпиц. Эта порода происходит из Германии. Как и ваш отец.
Оберст-младший ничего не отвечает.
– Это очень элегантная порода, и мне завидуют многие дамы, – продолжаю я, поправляя на собаке ошейник. – Я подбираю ему одежки в тон своим нарядам.
Жозеф Оберст протягивает моему любимцу тыльную сторону ладони, чтобы тот обнюхал ее, но Пепен тотчас встает на задние лапки, рычит и щелкает челюстями.
– Тсс, – шепчу я, от души потешаясь, и осыпаю голову песика поцелуями. Пепен замолкает, но продолжает демонстрировать оскал, похожий на улыбку безумца. А я сообщаю юному Оберсту: – Если вы думаете с ним совладать, у вас ничего не получится. Порода есть порода.
А за нашими спинами щебечут птицы, беспрестанно перебирая прутья клетки перьями, точно затянутыми в перчатку пальцами.
После этого встреча быстро подходит к завершению и заканчивается без происшествий. Я удаляюсь в свои покои, подхожу к окну, поднимаю нижнюю створку и сажусь под ней, навострив уши.
Оберсты выходят из здания и направляются к карете, их разговор, поначалу неразборчивый, под окном моей спальни обретает внятность.
– Раз уж подобное семейство вообще сочло сына фабриканта подходящим женихом для своей дочери… – бормочет Вильгельм Оберст, ускоряя шаг, будто страстно желает побыстрее вернуться к себе на предприятие.
