И я многое, что бы мог рассказать и поведать о нём, о его грандиозном таланте гения Средневековья. И о его уникальном стиле художника, какое вернее всего называть
Я раскрыл большую книгу М. Алпатова «Феофан Грек», а посередине книги в виде «гармошки» увидел большой разворот репродукций на 5-ти страницах и на нём – Деисусный чин Благовещенского собора в Москве.
Вот это сила! Вот это впечатление! Те небольшие неточности в рисунке и даже неровности и «шатания», которые я видел раньше в иконах иконника Феофана, тут совсем незаметны – тут всё скрадывается, тут говорит за себя целый ансамбль! Вот на это и рассчитан, видно, этот молельный ряд икон в полный рост Деисусный чин. Какой, однако, талант был у этого византийца и грека, который по какой-то причине перебрался с Юга на Север более 600 лет назад. Какой глубокий след он оставил в нашей культуре! Я полагаю, что тут без веления Божия, без Его промысла не обошлось. Слава Богу за всё! Только это и надо сказать в эти строгие дни Успенского поста в Москве, и глядя на икону кисти Феофана «Успение Божией Матери». А эта икона велика, он необыкновенно сильно написана!
Ах, как всё же выигрывает этот Деисусный чин в живописном ансамбле, а не по отдельности в каждой иконе. Феофан Грек – это гений Древней Руси!
И – гений нашей современности. Вперёд, в прошлое! Вперёд к духовно высокому нашей Руси! Вот, что мне хочется сказать, когда я смотрю на иконы Андрея Рублёва или на иконы Феофана Грека.
Посмотрел на фреску Ноя Ф. Грека и ахнул: это чёрно-белое изображение праотца человеческой цивилизации, если отбросить сомнения и инсинуации, происходящее от незнания, то это тип живописи плоский и мощный, чисто
Ф. Грек приехал на Русь, обогащённый европейской культурой Византии.
Он наверняка знал творения Григория Паламы «Божественный свет», это есть сам невидимый образ Божественной красоты, который «боготворит человека и удостаивает личного общения с Богом», да и «Житие столпника Даниила» он наверняка читал. То, что великий художник был высоко образован и начитан и в разговорах слыл мудрецом, говорит в переписке Епифаний Премудрый, когда просил его объяснить какие-то вещи, то Феофан ему говорил: «Невозможно, – молвил он, – ни тебе того получить, ни мне написать, но, впрочем, по твоему настоянию, я частично напишу тебе, и то это не часть, а сотая доля, от множества малость, но благодаря этому малому написанному нами изображению и остальное ты представишь и уразумеешь».
«Сказав это, он смело взял кисть и быстро написал изображение храма, наподобие подлинной церкви в Цареграде и дал мне». Так пишет Епифаний в послании к другу Кириллу Белозёрскому.
Уважаемый Андрей Дмитриевич!
Я давно порывался Вам написать, да всё как-то откладывал…
Вы известный историк искусств и искусствовед, Вы из известной семьи, а я художник и литератор, которого знают лишь в узком кругу…
Мы ровесники, я 1950-го г. р., и мне месяц назад исполнилось 70 лет. У нас возраст такой, когда уже некогда тратить время попусту… поэтому я буду краток. Я родился на Кубани и вот уже более 30-ти лет живу в Москве. Я художник, член Союза художников России. Я много пишу об искусстве и о живописи в частности. Я люблю живопись и изучаю её всю мою жизнь.
Я ещё в 70-е гг. написал роман «Иконников», это роман о трагической судьбе художника в эпоху застоя. Этот роман читал известный критик И. П. Золотусский и очень высоко отозвался о нём, он сказал: «Это настоящая литература, и это надо печатать». Но увы, я издателя так и не нашёл, правда, поиски мои были очень невнятные, я бы даже сказал, что это безобразие, а не поиски! Я слишком занят моим творчеством, а практической сноровки мне Бог не дал… В общем это отдельная тема, почему я так инертен…
Мой роман «Иконников» заканчивается теоретическим эссе художника «Прежде и потом», вот это эссе я и хочу Вам дать почитать. Интересно, при Вашей учёности и опыте в искусствах какая будет Ваша реакция? Боюсь, что и для Вас это будет нечто совсем неожиданное, лежащее как будто на поверхности, однако до меня этого пока никто не заметил… Скажу откровенно – это мировое открытие в живописи, о котором многие и долго будут спорить, но в конце концов мир согласится со мной (и с моим главным героем романа – С. Иконниковым), потому что это правда искусства. И ради этой правды я практически и прожил свои 70 лет. Но теперь дело за немногим: сможете ли Вы, уважаемый Андрей Дмитриевич, прочесть эту рукопись и как её Вам передать? Я это эссе и другие рукописи хотел бы Вам вручить лично в руки, если, конечно, это возможно…