А вот одна из острот его современников (предполагаемых): «Лучше оказаться в изгнании с Леонардо или быть проколотым шпагой Бенвенуто Челлини, чем попасть на язычок Дега».
У Дега не было детей, одна или две его племянницы были его единственной отрадой. Ловлю себя на том, что у меня тоже одна или две племянницы. В чём же моя отрада? Быть может, в сознании, что я не Дега?
Дега – это вкус, вкус Франции, не более того. Русским это надоедливо и скучно, нам всегда хочется больше сказать. Но не научившись как следует выговаривать «А», разве допустимо приступать к «Б»?
Когда открываешь Лермонтова для себя второй раз, т. е. раз и навсегда начинаешь любить его как художника, тогда начинаешь удивляться себе, как ты раньше на школьной скамье не видел всего этого?
Теперь Лермонтов – особенно его проза, особенно его «Фаталист» и «Тамань» – это моё самое любимое домашнее чтение.
Я не расстаюсь с ним никогда. Я делаю то самое, что советовал Чехов: я разбиваю эту прозу на части, на предложения, на абзацы и даже на буквы.
Я любуюсь этой живописью слова не хуже, чем Тицианом.
Диалоги у Лермонтова – это верх мастерства!
Я выписал мелко-мелко отрывки из его «Тамани» на отдельном листке своей рукой; когда я пишу, например, наброски о Каспии, передо мной лежит и синева Чёрного моря «Тамани».
Какая, к чёрту, это проза. Это поэзия в чистом виде,
Чехов в «Степи» по мастерству очень близко подошёл к прозе Лермонтова, но встать с ним вровень он бы не смог никогда – тут нужно быть не только поэтом, но гениальным поэтом!
Чехов это хорошо понимал и однажды сказал: «Вот написать бы что-то равное „Тамани“ и умереть можно».
Поэты! Эти пилигримы астрального мира. Эти полупадшие ангелы, полувзбесившиеся демоны, попавшие в этот мир издалека[45]. Эти упавшие на землю и не рассыпавшиеся звёзды. Эти созерцатели своего истинного «Я» (единственные после йогов, кому верховное Божество влепило между бровей «третий глаз»). Эти оборванцы и мыслители, доносящие до нас краски и обрывки слов с других планет.
Поглядите, как они неумело передвигаются в этом мире, как будто они перебегают от здания к зданию, а за ними прячется чья-то тень…
Говорят, опытный йог во время медитации, удаляясь от материального мира, минуя тонкий и попадая в бестелесный мир, испытывает необыкновенное наслаждение. Это состояние называется ещё состоянием
Но это ли единственное, что объединяет йога-отшельника и поэта в минуты божественного просветления?
Когда поэт (или художник) слишком одинок на этой земле, когда ему веселые стихи в альбом, колкие эпиграммы или дифи рамбы, картины, глядящие со стен, скорей, укором его совести, когда лучшие из земных благ: слава, успех, деньги, рукоплескания толпы и проч. – ему наскучили, тогда поэт (или художник) замыкается сам в себе и пишет, пожалуй, только для себя (так, с таким равнодушием, если не сказать презрением, к молве в «Доме глухого» появилась серия офортов «Капричос», а в доме на Мойке – «Поэт, не дорожи любовию народной»).
Вообще, чем крупней дарование художника, тем меньше у него шансов быть понятым современниками. И думается, величина таланта (подлинная его сила) начинается тогда, когда художник творит для себя и Бога. Кто не вкусил сей плод независимости от суждений современников о себе, кто не жил и не творил для себя и будущего, тот, думается, не испытал наслаждений подлинного творчества. Милостию Божию художник в конце концов мало зависит от мнений толпы, как метеор мало зависит от того, облачное или малооблачное небо он пересекает.
Как и всякая женщина, муза любит власть: сильную мужскую руку. Своей железной рукой Василисы Кашпоровны муза гнёт поэта к земле… Поэта к земле гнут время, обстоятельства. Каким же запасом стойкости должен обладать поэт, чтоб устоять и не сломаться под ураганным ветром бытия и творчества!
Пушкин – это грандиозное явление, это праздник русского стиха, ума, языка, смысла, глубины, вкуса. Вот к кому приложимы слова: «ему всё дозволено», и применимо выражение: «словам тесно – мыслям просторно». Его здравый смысл иногда похож на смех, а его смех – на здравый смысл. Пушкину тошно быть ложно мудрым. К Пушкину все эпитеты применимы, кроме одного: «скучно». И Гоголь вовсе не глубокомыслен, когда говорит, что такое явление, как Пушкин, – чрезвычайное и явится в России, быть может, через 200 лет. Мало же ценит он нашего Пушкина! Такого явления в России больше не будет! Россия в Пушкине истощила свои силы, а теперь и больше, Пушкин в генотипическом смысле – нешуточное имя, такие имена взращивают столетия.