По цвету Рублева можно прислушаться к звону в его душе.
Это не только стройный колокольный звон. Это звучание надмирного.
Краски Рублева и Ф. Грека дисциплинарны, т. е. они подчинены стройной мировой мысли. Так стройно мыслили в красках только русские.
Гоген иногда расщепляет краски в мозгу, кажется, ради одних красок. Но краски Гогена только ради одних красок – это все равно философия.
Наши иконописцы – дважды философы. Их краски сами по себе, будучи философией, еще подчинены строгой теологической дисциплине.
Рублев как монах содержал свои мысли в узде, от этого его сердце пело. Его «Троица» есть наивысший взлет обузданных мыслей и пения сердца.
Мир наш дважды находил Истину и трижды терял ее. Такое впечатление, что мы все истосковались по истине, но нам эта Истина совсем не нужна…
Нельзя смотреть не обнажась на нагих таитянок Гогена. А смотреть в одно и то же время и на иконы Рублева надо дважды обнажась. У кого достанет на это сил? Но дело не в том, что настоящая Истина всегда нага.
Когда без предупреждения глядишь на крылья рублевских ангелов, глядишь на нежный цвет их подпапоротков, глядишь на музыкальный разворот головы, глядишь на локоны; нежная музыка разворота плеча, нежный, звучный голубец гематия, очень энергичный рисунок складок его – все, все, все (я говорю о фрагменте), все это со стопроцентной идентичностью можно вылечить в таитянках Гогена.
Тот же звучный желтый цвет крыльев – теперь это небо, тот же близкий по ракурсу разворот головы. Та же музыка изгибов юного тела, одна плоскость накладывается на другую, заходит за нее, прячется, выходит снова; небо желтое, крылья белые и зеленые. Все под воздействием каких-то высоких температур (видно состояние мозга) плавится, перетекает одно в другое. Всё это звучит наподобие музыки. Неужели надо быть слепым, чтобы не знать, не видеть это. Все это как будто сделано одним человеком. Только раз в каком-то смутном непонятном нам бытии, а другой раз – в жизни земной, но такой же условной.
Цвет, природу которого мы рассматриваем, имеет могущественное воздействие на мозг, этот цвет могущественен и таинственен сам по себе. Еще Ван Гог диву давался, глядя на яркие арльские полотна Гогена: «Странно, – говорит Винсент, – странно, при такой яркости цвета в нем заключена такая тайна!».
Так вот тайна цвета А. Рублева и тайна цвета Гогена имеет одно происхождение. В чем оно? Это еще большая тайна за семью печатями.
Предубеждение – худший советчик в поисках истины, а предубеждение, сопряженное с гордостью, – это грех, это гремучая смесь, каким место в преисподней.
Я намекаю, я подталкиваю моего читателя к тем препятствиям, с какими он встретится в своем мозгу.
Нам долго говорили о русском культовом искусстве, о нашей иконописи, что это чуть ли вообще не искусство, а религиозный и молитвенный акт; нас отрывали от мирового древа искусства, указывая на уникальность нашей иконописи. Наша иконопись уникальна, она молитвенна, но она имеет те же глубинные вековые корни, которые имеет любое большое искусство. Наши православные иконописцы были прежде всего великими художниками, поэтами, а потом иконописцами. Поэзия в поэте первична. Теперь для меня это такая истина, которую и доказывать, по-моему, нечего. Кстати я показываю, а не доказываю – как-то, по-моему, советовал А. П. Чехов.
Рублев – наш первый солнцелюб. В его душу большого ребенка всегда глядит не то солнце, что на небе, а то, что в памяти. Память Рублева – это, кажется, не только память детства, это кажется, память иной страны.
Солнцелюбивые краски Рублева – это как бы солнце наоборот, т. е. краски излучают свет солнца там, где должно быть ночи.
Погружение в себя в таком состоянии – это как бы погружение в ночь, поиск света в себе через цвет.
Язычество Гогена очевидно, мифы Океании переплелись, перемешались с собственным мифотворчеством. Мифы, легенды, какие Гоген творит на холсте, похожи на утопии. Эти утопии самодостаточны, ибо они поэтичны. Воинственный атеизм, варварство духа, амбициозность, гордость, буйство – вот и все дикарство Гогена. Гоген как будто пишет страницу истории искусства с чистого листа. Гоген не догадывается (он просто не знает), что теми же красками (той же их плотностью) написано уже несколько страниц древними. Наши древние иконописцы отвергли плоть и пели о духе.
Гоген снова раздел дух и одел его плотью. Но в этом, по-моему, еще больший раздор человека с небом.
Я упрощаю, я опошляю вопрос, я смею ставить рядом на одной доске русские иконы и пестрые «таитские примитивы» Гогена? Я спятил с ума? Я варвар? Я уподобил сам себя примитивам?