Ни да ни нет. Вовсе не так. Я не отождествляю творчество русских иконописцев и Гогена. Я говорю только о корне их. Этот корень глубоко, глубоко засел в глубине веков, он никогда не исчезнет, он питал, питает и будет питать (наверное, будет) творчество художников. Такое видение мира глазами поэта не новость. Поэт с такими глазами не может объяснить свое видение, но он может подсказать миру, кто его родичи… И я подсказываю. Я не навязываю, не стучу кулаком, я членораздельно говорю то, что сказали бы мои трое предшественников: Ф. Грек, А. Рублев, П. Гоген.
Богу было угодно соединить нас вместе родственными узами, видением, родственным стволом дерева. Мы срываем с него разные плоды – потому что мы разные, наш духовный опыт, время, в котором мы живем, наши пристрастия, культура, характеры, язык, менталитет разные. Но мы – поэты, которые глядят на мир почти одними глазами, поэт с такими глазами будет всегда мечтатель, философ, немного буян и… немножко ребенок… Свой протест против мира, лежащего во лжи, он выражает красками. У гармоний древних русских иконописцев и таитских композиций корень один. Не спрашивайте нас, какой это корень: мы не знаем. Но мы знаем, что родней в искусстве ничего не бывает.
Слова мои стучат, как об стенку горох? Неправда, мои слова не горох. Сопротивляться их весу, как и поэзии, бессмысленно. Правда в том, что всякий талант, как и Бог, как и все, что от Бога, не в силе, а в правде.
Так что же такое видение этих троих? Я ищу, много лет ищу одно нужное слово, но не нахожу… Я ищу слово, которое бы выразило все. Я не нашел пока этого слова, но если говорить о моих чувствованиях – вот они.
Я иногда думаю, что краски Гогена, Ф. Грека и А. Рублева – это одни и те же краски, какие сбросил нам Господь из рая. Кто-то верно сказал, что цветы – это остатки рая на земле. А краски? Природа этих красок одна – надмирность.
Кто бы и что бы мне ни говорил об искусстве этих троих великих художников, но, по мне, природа красок их одна – это или остаток золотого века на земле, абсолюта, остатки рая на земле, или верный путь к поиску рая небесного.
Я иногда думаю, что каждый из троих (или из нас четверых, что касательно природы видения одного и того же) пережил в раннем детстве величайшие впечатления от этого света и царства, и пиршества красок (напомню, что детство троих прошло в южных широтах).
Свет небесный и свет земной с такой силой ударили по чувствительным нервам ребенка, что в них заискрилось что-то напоминанием рая. Глаза их расширились, исполнились удивления, поэзия прочно, навсегда обосновалось в мозгу. Поэзия, вихорь поэзии отныне будут сопровождать ребенка всю жизнь. Так ребенок становится поэтом, а поэт на всю жизнь остаётся ребенком.
Кто знает, кто знает, но память наша, кажется, хранит бестелесно-телесные воспоминания. То, что пел и видел А. Рублев, не есть ли это захват какой-то поэзии? Душа точно припоминает свое иное свечение… Душа наша точно пребывает везде и нигде. Душе тесно в земной оболочке: душа, точно столкнувшись с чем-то, отлетает.
Мозг схвачен какими-то энергиями, два полушария мозга – это как будто батискаф, он погружается на большие глубины; мир отступает, шум затихает, зрение гаснет, включается какое-то внутренне зрение, точно открывается мифический третий глаз. Мысль, чувство пробегают перед внутренним зрением, как на энцефалограмме, ярко, четко, увесисто. Внутри вас точно зажег кто лампу комфорта. Это и есть «
Готов ли я пострадать за правду? Готов ли стоять до конца за нее? Скажу прямо: не мне нужна эта правда, она нужна миру. Но мир наш похож иногда на большой балаган – он отвергал и не такую правду!
И. Ильин, наш выдающийся русский философ говорил, что жить надо ради того, ради чего можно умереть. И с ним не поспоришь…
Меня разопнут наши церковники? Чувствую, знаю, разорвут на куски! Чудовищная получится казнь… на лобном месте меня уже казнили… Москва, Кремль, лобное место – это и есть наша голгофа!
Меня успокаивает только одно! Наши невежды меня разопнут, а те, кто обладает умом и интуицией, те призадумаются. Вот такие глубокие умы, как И. Ильин или П. Флоренский призадумались бы!
Мне скажут, я, как чумной лихорадкой, заражен прелестью. По-моему, прелесть моей идеи не в чьей-то прелести, а в самой прелести идеи!
И потом, Россия всегда генерировала идеи, так ведь было во все времена!
Отчего я не создал (и не создам уже) свою школу живописи? Это вопрос не ко мне, а к Богу.
Любя и понимая искусство живописи, как я, не лучше ли мне писать чернилами на бумаге, а не красками на стене?