Но вот гляжу я иногда на то, что выходит на моих картинах, холстах, а иногда и на 8-миллимитровых кусках фанеры, и мнится мне, что тут поработала рука древнего мастера из Синдик или Пантикапея, кажется мне, что ветер отколол и занес к нам их фрагменты исчезнувших фресок… Правда, эти драгоценные образцы исчезнувших фресок мне, кажется, иногда изрядно пополнены рукой какого-нибудь черноморца-усача, казака, наследника Сечи.
И еще раз шутки в сторону. Независимо от меня (П. Гоген, А. Рублев и Ф. Грек со мной солидарны!). Итак, независимо от нас и в меру наших талантов, то, что наш мозг производит в виде икон, фресок или картин, – это странный преиллюзорный мир, который вмещает любую древность от упоенного солнцем искусства этрусков и Эллады до цветисто расписанных крынок и горшков какого-нибудь хуторянина с изображением Казака-Мамая.
Новая шумиха – старые дела.
Вышел в свет прекрасный альбом репродукций под общим названием «Россия и Гоген». И. Грабарь, М. Волошин, Н. Гумилев, С. Маковский, Я. Тухенхольд, А. Бенуа, великолепно ориентируясь в пространстве и времени, говорят об искусстве Гогена, без конца восторгаются им, но никто даже пальцем не пошевелил, чтобы провести параллели с древнерусским искусством…
Я перелистал альбом-каталог, прочел статьи, еще пролистал. «Нет, – сказал я, – русских диалогов с Гогеном не получается». В русских диалогах с Гогеном должны участвовать две главные фигуры: Ф. Грек и А. Рублев, без их имен имя Гогена слишком ярко горит на русском фоне. А если говорить уж совсем начистоту, то и мой голос в этих диалогах не лишний.
Удивительна кисть Феофана! Могуч, размашист его монументализм. Феофан Грек – прирожденный монументалист. Здесь ему, в Древней Руси, да и пожалуй, во всей тогдашней Европе равных не сыщется. Но Феофан Грек мог быть и лиричным, и философичным, и музыкальным до безмерности – и этот свой дар он воплощал на небольших, почти аналойных иконах. Такова его удивительная двухсторонняя икона «Успение» и так называемая «Донская Богоматерь». Одно уже двухстороннее изображение выдает в Феофане его глубокую любовь к древности. Здесь, на этой двухсторонней доске, Феофан Грек еще больше раскрывается как личность, как человек простой и возвышенный, одаренный Богом могучим талантом и смиренным перед Господом Богом. Двухстороннее изображение выдает почти домашнее тепло и почти русское смирение…
Я люблю Феофана в этой иконе – уже не византийца, но еще как будто не совсем русского… Однако, это изображение Донской Богоматери едва ли не лучшее изображение Богородицы после Владимирской Богоматери.
Если Владимирская Богоматерь каждой деталью, каждой мелочью подчинена общему впечатлению, то сила Донской Богоматери – в ее деталях. Если Владимирская Богоматерь берет своим общим, всечеловеческим обращением своего лика и лика Христа к миру, то Донская Богоматерь берет своим самосозерцанием и почти медитативным самоуглублением.
Мое глубокое убеждение, что двухсторонняя икона «Успение» и «Донская Богоматерь» принадлежат кисти Феофана Грека. Это я не берусь доказывать, я это – знаю. Я чувствую это шкурой, каждый мой нерв говорит в пользу Феофана.
Но вот в залах Государственной Третьяковской галереи есть одна спорная икона «Преображение» (1378 г.), под которой или ставится имя Феофана, или не ставится.
По-моему, есть нюансы, по причине которых не надо спешить. Прикасался ли Феофан к этой иконной доске или не прикасался – это, по-моему, вопрос вообще на проверку наших знаний о Феофане…
Признаюсь, я не сразу пришел к предположению, что иконы «Преображение» Феофан Грек как бы касался и не касался ее, – если уж быть точным, то «Преображение», по-моему, принадлежит наполовину кисти Феофана.
Когда вы в первый раз глядите на эту икону, вас просто захватывает ее динамичная композиция, сделанная рукой мастера. Так рисовать в древности умели немногие. Знаменщик, который выполнил прорись этой иконы, несомненно, был большим дарованием. Но вот вы начинаете вплотную глядеть на эту икону, на ее живопись, технику, краски, движки, плави, пробела, притинки и в сердце Вашем начинает шевелиться сомнение – да кисть ли это Феофана?
По-моему, и я так же много рассматривал эту икону и также сомневался. Постепенно я и пришел к этой мысли, что над этой иконой и трудился Феофан Грек.
По-моему, это его мощной рукой была сделана могучая прорись, это ее мощный динамизм, ее звучание. Но потом по неизвестным нам причинам он оставил работу над иконой, дав ее завершить своим ученикам. Те взялись за краски и по живой, прямо кричащей жизнью композиции стали писать сухими, мертвыми красками, охрами, санкирями, ярозитами, глинками, белилами, голубцом и наполовину погасили творческий пламень, и получилась полуживая, полумертвая композиция: своим первым замахом она поражает, а своим завершением в красках – расхолаживает.
Это, по-моему, чистейший образец древнерусской эклектики. Один из лучших образов перепевов кисти Феофана.