Если говорить о Рублёве и его религиозно-философских обобщениях, о его невероятных достижениях в области цвета, то о нём надо говорить и вообще как о явлении космическом. В чём сила Рублёва, как Поэта и чернеца-иконника? Конечно же, в вере! И это видно всякому с первого взгляда. Вера этого монаха была не то, что очень сильна, глубока или как у монахов-исихастов аскетична. Вера его, если можно так сказать, была высокодуховной и… высокохудожественной. Что это значит? Пожалуй, это может выглядеть так, что поэтическое видение Рублёва и его религиозное чувство соединялись в некий единый и очень высокий духовный столп. О таких подвижниках веры и благочестия обычно говорят: «Сей живёт не на земле, а на небе уже. Оставьте его на его духовной трапезе. Сказано: милостивые и кротциипомиловании будут, а чистые сердцем Бога узрят».
Воображение сего чернеца и поэта – вот что расправляло и крылья его веры. Его ангелам рядом с ним было легко, потому что и охранять им было нечего.
Ван Гог, по-моему, так и не выучился рисовать крепко, его рисунок не слабый, не любительский – это средний рисунок. Но это в высшей степени оригинальный и экспрессивный рисунок. Всю остальную функцию выразительности, а я бы сказал убедительности рисунка Ван Гога, на себя берёт его цвет. Некоторые его вещи, как «Ночное кафе в арле» или те же «Подсолнухи», если от них отнять даже половину их цветосилы, выглядели бы слабенькими. Но я бесконечно ценю и уважаю Винсента Ван Гога как художника, сколько физических сил, сколько денег на натурщиков и сколько бессонных ночей он потратил на то, чтобы научиться рисовать грамотно и профессионально!
Другое дело – Поль Гоген. Мало кто задумывается над тем, что мы так и не знаем, а как он рисовал на самом деле (в детстве, отрочестве или в юности). Ведь, по сути дела, то, что мы видим в его зрелых вещах – это уже нечто далеко отстранённое от обычного механического рисования в академическом понимании этого слова. Я бы сказал даже так о его зрелых вещах: это не Гоген – это Его Муза рисует!
Воображение поэта Гогена было настолько мощным, что Муза, приходя к нему, давала в руки все козыри: цвет, рисунок, композицию, убедительность его образов, следственно, и убедительность его как художника и рисовальщика. Заметили ли вы, что даже в Арле он ничего не рисовал с налёту: его мозг Поэта должен был всегда пройти, так сказать, стадию подготовки, своего рода инкубационный период. Вот такую же стадию «инкубации», или вынашивания образов, должны были проходить и наши великие иконописцы Ф. Грек и А. Рублёв, потому что и их творчество, так же, как и творчество П. Гогена, подпадает под законы поэзии.
Итак, мозг этих троих – или нас четверых – иногда испытывал одно: поэтическое озарение, другое дело – какова сила, глубина, или яркость этого озарения? Вот тут или начинается гениальность, или она заканчивается. Чтобы удержать мощный, бушующий огонь в печке, надобно и стенки печки иметь, и заслонку довольно крепкую, не так ли? Ровно то же происходит с мозгом поэта и всем его существом, когда он творит по такому принципу: надо работать быстро (пока огонь не погас), надо работать мощно, уверенно, надо быть готовым к сражению на холсте или на плоскости иконы. Каждый живописный шедевр на холсте или на иконной доске – это своего рода маленький Аустерлиц поэта! Это победа художника. Вот почему трудоёмкий процесс иконного письма и внушительные, великие победы из технологии у меня вызывают неподдельный восторг. Эти победы наших древнерусских художников тем более внушительны, что они дошли до нас из глубины веков, они прорвались из дыма столетий, чтобы свидетельствовать нам о Божией победе над временем, о поэтической победе над технологией трудоёмкого иконного письма, о человеческой победе над плотью.
Если не сказать, что живой, яркий и наполненный цвет великих художников бывает ещё и сексуален, то это значит замолчать ту сторону сексуальной, психической деятельности человека, которая, хотим мы этого или нет, в нас сидит от рождения. Я думаю, что никто не станет спорить, что многие картины Пауля Рубенса сексуальны и не только своими пышными формами персонажей: у Рубенса поневоле и его цвет картин сексуален, даже если он изображает вещи, совсем далёкие от наготы женского тела.
Подсознательные функции мозга ещё далеко не изучены. Ведь мы не станем спорить, что также многие великие стихи, например А. Пушкина, носят совершенно не понятный для нас, но совершенно прекрасный отпечаток сексуальности? Я, например, не стал бы спорить об этом, потому что такова природа человека, так сотворён человек по замыслу Бога и природы, а с природой не поспоришь.
Но есть на земле художники, сексуальность живописи которых ещё совсем не изучена, но она так сильна, она так могуча, что невольно руками всплеснёшь и одновременно ахнешь: природа сильна!