Такова, по-моему, живопись Поля Гогена. Но вот, что странно – кроме меня, об этом, наверное, не думал никто, никто даже и близко не подходил к этому моменту в биографии чернеца А. Рублёва. Я тоже боюсь подходить к этому вопросу, но подойду.
Задумывались ли вы, что в искусстве Рублёва этот отпечаток природы человеческой просвечивает? Ведь что такое монашеский подвиг? Это подвиг воздержания, не стяжания и целомудрия. Но природа берёт своё: в искусстве писания красками и работы с цветом (если монах иконописец), подсознательное выдаёт «на гора» такие чудеса, такие невероятные по чистоте, звучанию и по силе цвета, что невольно ахнешь, думая про небесное, даже не замечая, сколько в этом небесном примешано чисто земного, физиологически телесного…
Я полагаю, что непревзойдённая икона А. Рублёва «Троица» – это продукт не только горения иконописца любовью к Богу, но это продукт и многолетнего сексуального воздержания – это эффект сублимации, если говорить на языке С. Дали, (см. латинский словарь, sublimatus – «поднятый к верху, вознесённый»). Увы, от природы не уйдёшь – такими уж нас создал Бог.
Вот почему я считаю, что этот голубец гиматия среднего ангела Рублёва в его великой «Троице» нельзя превзойти (например, П. Пикассо и С. Дали, и даже Ван Гогу это было бы не по плечу). Потому что для этого, во-первых, нужна глубокая вера в Бога, преданность Первообразу, а во-вторых – длительный и аскетичный подвиг
Впрочем, то, что я только что выложил (то, что я выше сказал и ниже скажу), я это пишу и прочту только единственному собеседнику, моему столу. Помнится, у Ксении Некрасовой есть один поразительный верлибр, где она обращается к столу:
То, что я рисую и пишу, едва ли это нужно кому… Как говорил один из величайших людей, представителей одновременно и науки, и церкви, и так долго замалчиваемый о. Павел Флоренский: «Обществу не нужны мои знания, что ж тем хуже для общества».
Я только могу повторить эти слова, применительно к моему цвету в живописи, теперь безвозвратно загубленному…
И снова о грустном, о печальном: о моём письменном столе, который набит моими рукописями, о его немоте и неспособности говорить с миром во весь голос. Вот почему мой стол, «мой нежный деревянный друг» мне иногда напоминает мой собственный гроб… Но не будем об этом.
Кто бы и чтобы мне об этом не говорил, а поэтическое видение, родственными узами которого связаны и А. Рублёв, и Ф. Грек, и П. Гоген, у меня вызывает много вопросов. Скажу сразу и прямо: я не очень высоко ставлю подобное видение художников! Это, конечно, не видение Леонардо да Винчи или Рафаэля, или Веласкеса и Гойи, которые могли творить чудеса в живописи, чудеса рисунка и колорита!
Наше видение не таково. Это очень специфическое состояние души, которое позволяет нам творить красками. Правда, это же состояние одновременно нам позволяет и заниматься поэзией, писать стихи и первоклассную прозу! Например, другим, даже великим художникам, это делать было затруднительно…
Что ещё? То, что Поль Гоген – это, быть может, действительно самая «беззаконная комета в кругу расчисленных светил», об этом спору нету. Как и нет сомнения в том, что траектория его земного пути и творчества рано или поздно пересекутся с творчеством наших великих иконописцев. Кажется, я первым указал на это. Правда, какая мне в этом корысть?
Теперь наши великие умники из научных журналов, эстеты, искусствоведы, религиоведы и знатоки древнерусской иконы даже не обратят внимания на это… Вот почему я кладу мои рукописи в стол, как в могилу…
Новый Алипий грядёт, он уже вызревает в сердце России.
Когда мне радетели за православие читают мои строчки об искусстве Рублёва или Ф. Грека, а потом как бы невзначай наталкиваются, как на пеньки, на мои выкладки о П. Гогене, мне хочется подать им руку, чтобы они не споткнулись и не расшибли себе нос…
Мне хочется препроводить их назад, к Святому Писанию, к притчам Христа, да и вообще к библейской мудрости.
Ведь Бог, о котором мы все так много и упорно думаем, мы жаждем все Ему угождать, ходить перед Его глазами безгрешными – этот Бог всё устроил так на земле, что «без Него ничтоже бысть, еже бысть» (Ин. 1,3).
Иными совами, у Бога всё очень просто и всё очень непросто. Всё сложно. Эту невероятную сложность может разрешить только одно – наша бесконечная вера и любовь к Богу. «Вера тебя спасла», – говорит Христос одной женщине в толпе, которая прикоснулась к Нему, чтобы исцелиться.
Когда говорят о великом искусстве А. Рублёва, то говорят обыкновенно о его глубокой вере и любви, и это верно. Бог дал ему сначала талант, а потом силу и стабильность таланта по вере.