Когда начинают говорить о язычнике и даже как о «дикаре и безбожнике» Гогене, то обычно не знают что сказать, когда вопрос касается веры.
Но «всякая суть возможна у Бога», Бог не расточителен, давая талант. Не будь настоящей и глубокой
Можно ходить по воскресеньям в храм, можно долго и упорно стоять на коленях в молении о таланте, а не иметь и половину той веры в себя, в свой талант, какие имел этот «дикарь» и «многоженец», этот «индеец и бунтарь», этот «волк без ошейника».
Это кажется странным, недопустимым, даже кощунственным? Но это только поначалу так кажется. «Кто не собирает со Мной, то расточает», – говорит Спаситель. Отец наш небесный на то Он и Отец, чтобы видеть насквозь наше сердце.
А теперь в заключение я скажу о себе недостойном. Я верующий, православный человек, пощусь и причащаюсь Таин Христовых – я не кощунник. Но видит Бог, что вера моя слишком слаба, вера в Господа нашего Иисуса Христа и вера в себя как художника (особенно после моих злоключений, болезней и пересыльных лагерей…).
Вот почему я иногда думаю, что мне лучше бы было родиться во времена Лескова и его соборян, чем в наше советское полуязыческое время. Воинствующий атеизм в СССР нам всем принёс немало вреда.
Вот почему я иногда думаю так, что для Бога важней во мне не талант поэта или художника, а тот криволинейный путь омрачения, каким я шёл, неся этот талант.
Вот почему язычник и безбожник П. Гоген, его личность, характер и судьба в глазах Господа выглядят вполне как христианским, полезным явлением.
А моё маловерие в себя и Господа выглядят иногда как язычество. «Муж двоедушен, неустроен во всех путех своих» (Иак. 1,6–8).
Вот почему я всегда говорю, что новый Алипий грядёт, он уже вызревает в сердце России.
Заглянул в Евангелие – и ахнул. Почти в каждой песне, стихе, и в каждой главе Христос говорит об Истине!
«Почему вы не понимаете речи Моей? Потому, что не можете слышать слова Моего.
Ваш отец дьявол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего»…
«Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи» (от Ион. 8,43).
«Кто из вас обличит Меня в неправде? Если же Я говорю истину, почему вы не верите Мне? Кто от Бога, тот слушает слова Божии. Вы потому не слушаете, что вы не от Бога» (от Иоанна 8: 46,47).
Вот так слушали слово Божие и Его притчи иудеи, фарисеи да книжники и обвиняли Христа, и издевались над Ним, и говорили, что в Нём сидит бес, и кроме беса больше нет никого…
Но это же Бог и Спаситель мира, который и приходил в мир, чтобы спасти его. И Христос, т. е. Мессия, был взят и распят, а мир дольный снова погрязает в грехе. Этот мир снова отошёл от Христа и Его Святых заповедей…
О нас, скромных художниках, стоящих на перепутьях земли, и говорить нечего: в каждом из нас, в ком сидит концепция, или оригинальное видение этого мира, новые «иудеи» и «самаритяне» новых времён видят лишь беса да самочиние. И это теперь длится годами, вопрос о высшей Истине теперь не стоит вообще – что же говорить о нашей низшей, крошечной истине? Она никому не нужна. Да и нужно ли теперь миру Святое Евангелие? Нужен ли и Сам Бог? И слово Божие? Нужен ли розмысел философический о земле, о человеке, об искусстве? Кажется, теперь в наши дни из за каждого угла на нас глядит ложь и отец лжи, т. е. дьявол… «Скучно на этом свете, господа», – сказал Гоголь. А я бы сказал, невесело…
Поразительно, иногда просто губительно наше незнание – или очень упрощённое, приблизительное понимание нашей древнерусской живописи!
В вопросах богословия, в вопросах знания средневековья, в вопросах иконописного канона и эстетики той поры наши богословы, историки, реставраторы и культурологи продвинулись достаточно далеко.
Но в вопросах технологии и знания, так сказать, нашей иконы изнутри, в вопросах тонкого понимания умозрения и устройства души наших древнерусских художников мы из года в год топчемся на одном месте.
Однажды я дал почитать моё эссе «Прежде и потом» одной пожилой женщине, крупному историку и специалисту по древнерусскому искусству из Центральных реставрационных мастерских имени И. Э. Грабаря. Через неделю мы снова встретились неподалёку от метро «Третьяковская», и я не узнал её лицо: оно было зло, черно и искривлено каким-то непримиримым лихорадочным блеском, какой бывает у невежества. Я уже тогда понял, что на