Бог дал ему такой путь на земле. И мы должны склонить голову перед этим решением Божиим. Но… случись П. Гогену умереть немного позже, случись ему как-нибудь (фантастическое предположение), случись ему увидеть «Троицу» Рублёва, он бы первым сказал, что это его родственник и предтеча! Гоген бы первым открыл нам это и первым склонил голову перед Рублёвым… И это всё потому только, что корни их поэтического видения родственны! Ствол их художественного древа един (он однажды им привиделся в детстве). Но какие диаметрально противоположные плоды они срывали с этого древа! Христос сказал: «По плодам узнают и древо». И это правда. Но в нашем случае эти плоды по цвету и вкусу – как будто различны. Но как они и родственны! На это и указываю я.
Исходя из «физических параметров» (роста, веса, характера, цвета лица, выражения глаз), исходя из исторических свидетельств современников, П. Гоген в жизни был просто геркулес: высок, строен, силён, упрям, спокоен, уверен в себе. И видя мощную живопись П. Гогена можно кое-что уяснить для себя относительно его художественного видения, его сложности и мощи характера.
Эти же параллели можно перенести и на личность Рублёва. Я не думаю, что Рублёв по телосложению был ровня Гогену. Я думаю, что Рублёв был не так могуч и силён. Это вовсе не значит кто из них выше… Речь не о том. Я говорю и о духе, и о физиологии. Чтобы взять те мощные, прямо расплавленные на огне воображения краски, какие брал Гоген на Таити, для этого надо было быть геркулесом и духа, и тела! Рублёву вряд ли это было по плечу. Рублёву по плечу было другое: чистота, молитвенность, высокость обобщений, образность, графичность, философизм, вера. Рублёв настолько духовно был высок, что он укрощал в себе всякую «дикость», какая часто спошествовала творчеству Гогена. Хотя и Рублёву были знакомы эти «дикие нотки», свойственные любому поэтическому творчеству.
Так сказал А. С. Пушкин о Поэте, которого посещает Муза, посещает вдохновение.
Но монах Рублёв очень умело взнуздывает это состояние «транса», когда к нему приходит Муза. Я полагаю, что Иисусова молитва – это было одно из самых малых молитвенных правил его. Потом, много позже, Феофан Затворник говорил, что самое важное – это надо возбудить в себе молитвенный дух. Вот, смею думать, что в этом постоянном возбуждении молитвенного духа и находился Рублёв.
Иначе я не могу ничем иным объяснить его поразительно ровное горение поэтического – молитвенного творчества.
Рублёв – монах, молитвенник, постник, а теперь и святой. Какие нужны ещё доказательства, что это был праведник нашей земли, был великий художник и поэт, призванный Богом на святой иноческий путь. Я твёрдо знаю, что такой талант даётся от Бога, но и такой земной путь тоже даётся от Бога.
Преподобный Андрее, моли Бога о нас грешных.
Поль Гоген закончил свои дни на небольшом острове Доминик, входящем в Маркизский архипелаг. Здесь он провёл последние полтора года жизни. Гоген прекрасно осознавал свою роль в искусстве, он прекрасно владел не только кистью, резцом, но и пером. Вот что он писал о себе и о своём искусстве в ту пору:
«Моё творчество, рассматриваемое как непосредственный результат в области живописи, имеет гораздо меньшее значение, чем его окончательный моральный результат: освобождение живописи, отныне избавленной от всех препон, от всех гнусных сетей, сплетаемых школами, академиями, а главное, посредственностями» (из книги П. Гогена «Прежде и потом»).
Что касается моей скромной персоны, то я в силу известных обстоятельств принуждён довольствоваться ещё меньшим.
Единственное, что будет возрастать по мере возрастания моей известности (если такое случится), то это мой практический и теоретический опыт в деле изучения, сближении и пересмотра искусства древних русских иконописцев Ф. Грека и А. Рублёва, и П. Гогена. Это искусство имеет один корень, родственный, поэтический.
Если в тёмном тоннеле нашего невежества и незнания в этом вопросе мне удалось зажечь первому спичку, я буду счастлив и этим.
Один крупный политик говорил, что история к нему будет благосклонна, потому что он её хочет написать. То же самое и история искусств – и в ней остаётся немногое. Время течёт, как широкая река Амазонка, и даже в сотни раз шире. Кому-то удаётся проплыть по этой реке крупным бревном, кому-то зацепиться корягой, я был бы рад, если бы мне и моим выводам удалось зацепиться в истории искусства сучком…
Эйнштейн учил, что объяснять мир нужно просто, как только возможно, но не проще. То, что я изложил выше о родственности видения о близости Ф. Грека, А. Рублёва и П. Гогена, это как раз та простота, объяснение которой не бывает проще. Проще некуда. Но, увы, даже эта простота людям трудна, они её просто не видят. По-видимому, Библия права: люди имеют глаза и не видят, имеют уши и не слышат.