— Это не для наказания, — он потирает переносицу, шумно вздыхая. — Мне придется. Я бы мог привязать тебя к своей руке, но если вдруг, что-то случится, и я должен буду действовать быстро, это будет небезопасно. Так что я привяжу тебя к кровати.
— Я не могу.
— Почему?
В ответ я лишь крепко зажмуриваюсь.
— Протяни одну руку.
Вместо того чтобы повиноваться ему, я упрямо засовываю руки между коленями.
— Ника! — его голос пугающе спокоен.
Поднимаю на него умоляющие глаза. Неужели он не может понять, что мне этого не вынести? Или он специально провоцирует меня, чтобы я рассказала?
— Пожалуйста, не надо.
— Скажи мне, почему?
— Мне не нравится чувство, когда я не могу двигаться свободно. Не могу убежать.
— В этом-то все и дело. Послушай, я просто привяжу одну твою руку к изголовью, чтобы быть уверенным, что ты не выкинешь чего-нибудь еще, и чтобы я смог поспать спокойно хотя бы пару часов. Как только я проснусь, я сразу же развяжу тебя, даже если ты все еще будешь спать. Так что не спорь и протяни руку. Давай же.
Теперь паника полностью захватывает меня, мне кажется, что меня сейчас вырвет. Соскользнув с кровати на пол, опускаюсь на колени, крепко сцепив пальцы.
— Я никуда не убегу. Я ничего не сделаю. Обещаю.
— Тебе следовало подумать о последствиях раньше. Так мне будет спокойнее, зная, что ты не навредишь себе как-то еще.
— Но мне нужно было только чуточку, чтобы я смогла уснуть. Чтобы смогла забыть...
Он подходит ко мне и приподнимает мою голову за подбородок.
— Что забыть?
— Ничего, — лучше уж видеть его гнев и разочарование, чем отвращение. — Просто оставь меня в покое. Мне не нужно, чтобы ты воспитывал меня. Я жила нормально без тебя. Я хочу домой.
— Посмотри на меня, Ника. Просто доверься мне. Расскажи, что ты хотела забыть?
Пытаюсь отвернуться, но Илья не позволяет. Его пальцы лишь сильнее сжимают мой подбородок. Однозначно, он не из тех, кто отступает. Может быть, если я все же скажу ему, тогда он не будет меня связывать?
У меня не остается выбора.
— Я хотела забыть…
Илья
— Я хотела забыть своего отчима, — обняв себя руками, Ника смотрит невидящим взглядом в сторону.
— Почему? Из-за того, что он так жестоко избил твою мать, и тебе пришлось бросить учебу в Москве, чтобы вернуться и ухаживать за ней? Из-за этого?
Лихорадочно обдумывая ее признание, перебираю в голове разные варианты. Нику он тоже бил? Еще когда она была совсем юной? До ее отъезда на учебу? Наказывал ее ремнем? Может быть поэтому он переключился на ее мать? Из-за того, что Ника уехала? Но почему она тогда боится быть связанной? Должно быть что-то еще.
Ужас осознания ударяет меня в живот. Господи. Я не хочу этого знать. Но я не могу игнорировать факты. Я не смогу помочь ей, если не буду знать правды. Всей правды. Я должен спросить, но как же мне не хочется услышать от нее то, о чем я думаю. Как бы мне хотелось, чтобы мои суждения были ошибочны. Может быть Ника просто склонна к излишнему драматизму и ищет оправданий своему поведению?
Вздохнув поглубже, пытаюсь подавить тошноту. Тупая ноющая боль в груди мешает задать главный вопрос.
— Что именно ты хочешь забыть, Ника? Почему ты так боишься быть связанной?
Она снова пытается вырваться из моей хватки, и я разжимаю пальцы, убирая руку от ее прекрасного лица. Она тут же опускает голову вниз. Это не та Ника, которую я знаю. Теперь она выглядит побежденной. Никакого огня. Ни следа дерзости.
— Ника! Ответь, — мое сердце теперь колотится где-то в горле.
Я не хочу знать. Не хочу. Но я должен. Не представляю, какие слова подобрать, как мне произнести то, что вертится у меня на языке?
— Он сделал с тобой то же, что чуть не случилось с Юлей, когда ее похитили? Да? — произношу я страдальческим шепотом. Такая непрямая формулировка — это все, что я могу выдавить из себя.
Ника по-прежнему не смотрит на меня. Это нехороший знак. Затем я улавливаю ее еле заметный кивок. Мои легкие сжимаются, воздух болезненно покидает их вместе с ругательствами. С силой впиваясь в свои волосы, я делаю шаг назад и начинаю метаться по хижине, в попытке успокоить свой гнев, который сейчас направлен отнюдь не на Нику. Не хочу пугать ее выражением чистой ярости на своем лице. Поэтому прежде чем снова подойти к ней, останавливаюсь ненадолго перед стеной, где разбилась бутылка. Уставившись на осколки, я вдруг понимаю. Ника так же разбита, как стекло у моих ног.
Ее отрывистый шепот за спиной, та правда, которую я не хочу больше знать, выводит меня из транса.
— Это продолжалось недолго. Когда я стала пропускать учебу и попыталась сбежать из дома, Максим Викторович отправил меня в закрытую академию в Москве. Но ты, наверное, уже знаешь об этом... Могло быть и хуже, — понуро добавляет она.
Как это могло быть еще хуже?
Провожу дрожащими руками по лицу и, развернувшись, медленно направляюсь к ней, все еще стоящей на коленях на полу около кровати. Она вдруг кажется мне такой юной, сломленной. Ее глаза следят за каждым моим движением, ее естественно-смуглая кожа лица сейчас такая бледная.
