— В первый раз… — она сглатывает так сильно, что мне видно это. — я боролась с ним, закричала. Поцарапала его. Он… он достал ремень и связал мне руки за спиной. Потом засунул какую-то тряпку мне в рот.
Ей нужно остановиться. Я не могу слышать подробностей. Но продолжаю слушать. Ей это надо. Выговориться.
— Где была твоя мама?
— Она была на работе. А он… он преподавал в университете не каждый день. Иногда днем он был дома.
— Почему ты не сказала ей? Она не знала, — добавляю я. Это не вопрос. По крайней мере я очень надеюсь, что она действительно не знала. Но Яна скрывала многое другое, и про наркотики, и про систематические избиения.
— Нет. Я боялась рассказать. Он пригрозил, что подсадит маму на наркотики. И сошлет в клинику или психушку, а меня убьет. Я поверила. Ради сохранения своей репутации в университете он пошел бы на все.
— Ты не пробовала поговорить с Максимом? Он бы защитил вас, ты же знаешь.
— Ты думаешь это так легко? Рассказать о таком? Ты не представляешь, какого это быть подростком, потерявшим отца, иметь слабовольную мать, бывшую наркоманку, и быть морально подавленной отчимом.
Господи! Бедная девочка. Конечно, молодая запуганная девушка поверила бы всему, что он сказал. Наклоняюсь и помогаю подняться ей на ноги. Ей не нужно умолять меня не связывать ее. Теперь я все понял.
Ее сопротивление. Ее поведение.
Все.
Не зная о том, что именно с ней случилось, я невольно напугал ее. Теперь я чувствую себя полным мудаком и одновременно с этим таким беспомощным. Если бы он уже не был мертв, я бы нашел его и сам убил. Но в моей голове не укладывается, как ее мать не могла заметить того, что было прямо у нее под носом?
— А что насчет царапин? Неужели твоя мама не увидела их у него и не поинтересовалась откуда они?
— Это было только в первый раз. Я слышала, как он рассказал ей какую-то нелепую историю, как он их получил.
— Ты не сопротивлялась после первого раза? — мне нужно было задать этот вопрос, как бы тяжело не было услышать ответ. Я просто не могу поверить, что ее мать не заметила хотя бы чего-то странного. Неужели она бы поверила во второй раз его отговоркам про царапины?
— Он сказал, что если я продолжу сопротивляться, он опять свяжет меня, а потом, чтобы наказать меня за непослушание, пойдет и сделает это с кем-нибудь другим, с тем, кто мне дорог, — она вздергивает подбородок и глубоко вздыхает. Я вижу, что Ника пытается набраться решимости, чтобы продолжить говорить. — Он намекал на Софию. Я просто хотела спасти остальных. Я не хотела, чтобы он сделал это с кем-то еще.
Мне тоже нужно собраться духом, чтобы продолжать этот разговор. Мне совершенно очевидно, что это была одна из его тактик запугивания, манипулирования. Он бы побоялся даже приблизиться к Софии. Я уверен.
— И ты до сих пор никому не говорила об этом?
— Нет. И ты не должен никому говорить. Обещай.
Притянув ее к себе и крепко обняв, касаюсь губами ее волос: — Обещаю.
Это только ее привилегия — рассказать об этом. Я не обману ее доверие. Ника прижимается щекой к моей обнаженной груди, пока я силюсь понять, как вышло так, что никого не оказалось рядом с ней, кто помог бы ей тогда?
Спустя пару минут тишины я все же говорю ей: — Я знаю, что не имею права советовать, но просто послушай. В одиночку трудно переживать это. Если ты расскажешь близким, тебе станет легче. Ты должна довериться им. Твоя лучшая подруга, твоя мама…
— Нет, Илья! Нет! Я не могу сказать маме. Как ты не понимаешь. Не могу.
— Почему? Не отгораживайся от нее.
— Я не могу сказать ей. Во-первых, она будет винить себя, что ничего не замечала и вообще впустила этого мужчину в нашу жизнь. Во-вторых, я боюсь, что она опять сорвется и начнет употреблять, как тогда, из-за папы. Она так купалась в своем горе, и ее даже не остановило то, что у нее был маленький ребенок на руках, — с горечью добавляет она. — Ну, а в-третьих, она может обвинить меня...
— В чем тебя, Ника? Я не понимаю, — вижу, что она опять начинает замыкаться в себе. Поэтому, быстро поцеловав ее в висок, отстраняюсь и опять заставляю посмотреть мне в глаза. — Расскажи, милая.
— Это же очевидно. В том, что он бил ее. Если бы я все рассказала ей тогда, она бы не подвергалась избиениям в течении двух лет.
— Как это может быть твоей виной? — боже! Мне никогда не понять женщин.
— Когда мое поведение резко ухудшилось, я стала неуправляема, и мама согласилась на предложение Максима Викторовича отправить меня в эту почти что тюрьму — Высшее учебное заведение закрытого типа, как они себя называют. Я думаю, что отчим так озверел и начал бить маму, потому что лишился своей игрушки после моего отъезда. Если бы я только могла рассказать кому-то раньше... Моя вина. Теперь понимаешь? Я не могу сказать ей.
— Если вы поговорите по душам, тебе станет легче. Вам обеим станет. Вы не сможете быть по-настоящему близки, если ты не откроешься, не доверишься.
— Нет. Все не так.
— А София? — пробую зайти с другой стороны.
— Если я расскажу Софии, узнают все и тогда они будут смотреть на меня с жалостью, возможно и с презрением. Я не хочу этого.
