Я хорошо подумал над всеми рисками, и у меня нет сомнений в том, что я собираюсь сказать ей. И мне плевать, если у меня будут проблемы с Никитой или Максимом из-за того, что я нарушил приказ, наш кодекс — держать в тайне все наши темные дела.
— Тебе не нужно больше бояться, Ника. Он не придет и никогда больше не обидит тебя.
— Почему ты так уверен? Ты не можешь этого знать, — обреченно вздыхает она.
— Я знаю наверняка. Я не должен тебе этого говорить, но... — не могу смотреть, как она страдает. Не могу позволить, чтобы она и дальше жила в страхе. — То, что я скажу, строго между нами. Он не сможет обидеть тебя, потому что находится на глубине двух метров в одном из лесов к югу от города, разрубленный на мелкие куски и залитый кислотой. Не знаю, откуда именно Матвей берет ее, но поверь мне, эта дрянь растворяет любые мягкие и твердые ткани без остатка. От него даже пыли не осталось. Ничего. Не нужно бояться, детка.
Я специально говорю ей такие подробности, чтобы перед ее мысленным взором предстал детальный образ. Ведь мы больше верим чему-то, когда сами видим это, чем когда просто слышим. Если ее мозг нарисует достаточно подробную картинку, она быстрее поверит в эту правду и действительно перестанет бояться.
— Вы... вы «Беркуты» убили его?
— Я не могу сказать тебе большего. Главное, что тебе не нужно бояться.
— И давно вы его убили?
— Я не утверждал, что его убили мы, — я знал, что за моим признанием последуют вопросы.
— Давно? — она убирает мои руки от себя и отодвигается подальше, сверкая глазами.
— Он умер, как раз перед тем, как ты вернулась в город.
— Сразу после того, как избил маму... — она напряженно обдумывает услышанное. — Столько времени! Почему мне никто не сказал? Я каждый день жила, как в аду. Боялась засыпать, думая, что он вернется за мной, — она вскакивает с кровати, в миг превращаясь из запуганной девочки в дикую кошку. — А мама знает?
— Официально для всех он уехал из города, — уклончиво отвечаю. Про то, что его убила ее мать, защищаясь, этого Ника никогда не узнает от меня. Не уверен, поможет ли ей это знание или сделает только хуже, но знаю, что Яна слезно просила не рассказывать об этом ее дочери. Мне остается лишь надеяться, что Ника поговорит с мамой по душам. И тогда та сама откроет ей свою страшную тайну. Они обе снимут груз с души. — Повторяю, ты ни с кем не должна это обсуждать.
— Почему мне никто не рассказал? Почему ты не рассказал? — она выкрикивает, вряд ли слыша меня сейчас.
— Я не знал, что ты боишься его возвращения. Никто не знал, Ника. Если бы ты рассказала…
— О боже! Все это время я ходила по сомнительным местам, знакомилась с этими… А это оказалось все зря? — она потрясенно говорит, обращаясь скорее к самой себе. — Я каждую ночь вздрагивала в постели от шорохов! Не подходи ко мне! — кричит она, когда я встаю с кровати и пытаюсь обнять ее за плечи.
— Я вообще не имел права тебе рассказывать. Но вот я говорю. Так в чем я виноват перед тобой?
— Отойди от меня, — сейчас она полностью охвачена истерикой.
— Ника, послушай, никто не знал, что он с тобой сделал, — отвечаю ей как можно спокойнее, надеясь, что слова и тембр моего голоса помогут ей успокоиться.
— А если бы знали, вы бы рассказали? Что еще вы скрываете? Как я теперь могу доверять тебе? — она переходит на шепот и слабеет прямо на глазах.
— А что я сделал такого, чтобы ты перестала доверять мне? Я сейчас поделился с тобой очень серьезной и опасной тайной, хотя и не должен был. Я не враг тебе.
Весь ее адреналин вышел. Кажется, что она сейчас рухнет на пол. Теперь осознание новой реальности, что можно жить без страха и напряжения, и ее потрясение от того, что она наконец выговорилась, выпустила эту боль, словно забирают у нее все силы. Подхожу к ней ближе и, поцеловав ее в лоб, все же обнимаю. Ника больше не сопротивляется.
— Важно то, что теперь ты знаешь. И что все плохое закончилось, — шепчу ей на ушко. Мои руки скользят по ее плечам ниже и ниже, пока наши пальцы не переплетаются.
Она сжимает мою ладонь, и это хороший знак.
Поднимаю ее на руки и укладываю обратно в кровать. Сам забираюсь к ней под одеяло, крепко прижимая к себе.
— Ты хороший человек, Илья, — говорит она спустя минуту.
Если бы она только знала всю правду обо мне, она бы так не думала.
— Ты можешь обнимать меня так, пока я не усну? — ее робкая просьба пронзает меня в самое сердце.
— Я буду обнимать тебя всю ночь. Я не отпущу тебя, Ника.
Я жду, что она начнет плакать, высвобождая часть тех эмоций, которые она сдерживала в себе все это время. Но Ника не делает этого. Что сильно беспокоит меня. Ведь мне самому хочется плакать за нее, за то, что ей пришлось пережить в столь юном возрасте.
— Ника, — провожу губами по ее щеке. — Я прошу тебя в будущем всегда говорить мне правду, обо всем. Это было нехорошо для меня, и совершенно точно было нехорошо для тебя, что мне пришлось действовать вслепую последние пару дней. Я ведь напугал тебя, и за это прости меня.
