— Как вам это понравится, госпожа виконтесса? Она улыбнулась мне лишь один раз, и то словно по принуждению, а какой-то там супруге главного булочника — дважды! И ещё — её сопливым девчонкам
— Ах, госпожа баронесса, не зря о ней поговаривают, будто она из какой-то там деревни, не зря! Дыма без огня не бывает. Вот оно, плебейское происхождение! Будь в её жилах благородная кровь — она бы и не посмотрела в сторону этих мастеровых. Подумаешь — главы гильдий! Да они — ничто перед нами. Вот наша Анна — вы помните? — та вела себя как королева…
— Ах, наша бедная Анна… Как деликатно она прижимала платочек к носику, проходя мимо этих болванов, пропахших навозом…
— Мне кажется, вы ошибаетесь, дамы, — робко произнесла одна, новенькая, явно затесавшаяся здесь по недоразумению. — От господина Мишеля всегда пахнет сдобой и корицей. Я его хорошо знаю, он иногда заходит к нам проверить, вовремя ли доставляют Александру булочки…
— Вы?
— Вы?
— Вы?
Коровник на миг превратился в гусятник. Но попритих. С молоденькой кузиной господина Карра, приехавшей к своему родственнику помочь вести хозяйство, но главным образом — заняться воспитанием осиротевших племянников, ссориться было не то, что бы опасно… Нежелательно.
— Ах, милочка, — процедила виконтесса Сегюр. — Разве можно? Для общения с простолюдинами есть слуги и управляющие, не пускайтесь до такого…
— Такого снисхождения, — подхватила соседка, баронесса Монферрей. — А то они разбалуются…
— И перестанут печь нам хлеб, — серьёзно ответила «милочка», но глаза её при этом смеялись. — И подковывать наших лошадей. И делать кареты, шить платья, готовить еду…. Нет, знаете, я предпочитаю, чтобы мои люди меня уважали, а не боялись.
Престарелая виконтесса поморщилась так, что пудра осыпалась с высохшего лица.
— Люди? Кто это?
— Держу пари, — со смешком ответствовала бунтарка, — вам не раз подсыпали соль в кофе и сахар в суп. По ошибке, конечно.
Лицо виконтессы пошло пятнами.
— Откуда вы… Кто вам сказал? Подкупили прислугу, да? Кого именно?
— Это и не нужно, вы сами себя выдали, сударыня.
— Вздор! Мои люди слишком меня боятся, чтобы пойти на преступление. Это были… шалости правнуков. А вы, любезная, не суйте нос в чужие дела, а то вам его быстро…
— Что? Ну?
Проходящий мимо мужчина с интересом окинул взглядом стаю разъярённых гусынь.
— Следите лучше за собственными носами, дамы, — посоветовал. — У вас они чересчур длинны. А языки — и подавно.
Не обращая более на них внимания, проследовал своей дорогой. Вслед ему неслось:
— Мужлан!
— Грубиян!
— Мужик неотёсанный!
И ухом не поведя, грубиян направился прямиком к юной герцогине, беседующей с супругами Квадри. Эркюль Квадри, глава гильдии ткачей, уже битых четверть часа рассказывал что-то молодой госпоже, а та не просто слушала, но и спрашивала, уточняла… Хотя о чём благородной даме можно судачить с ткачом, даже и выписанным из самой Венеции?
Склонившись в изящном поклоне, неотёсанный мужик пригласил герцогиню на гавот.
Гусятник ахнул.
Неслыханная дерзость!
И тут же злорадно зашипел:
— Нет, вы это видели?
— Какой позор!
— Какое беспутство!
— Так себя не уважать! Пойти танцевать с каким-то…
— Плебеем! — хором заключили гусыни.
— А мне этот господин очень понравился, — улыбнулась молоденькая вдова. — А, поскольку я, наверное, тоже плебейка, хоть по мужу и маркиза — мне с вами делать нечего. Прощайте, сударыни!
О, сколько убийственных взглядов полетело ей вслед! У бунтарки аж спина заискрилась. Овеществлённые проклятья и порчи ртутными каплями стекли по оборкам широкой, по последней моде, юбке, украшенной фестонами, и бесследно испарились.
— Позвольте спросить, — учтиво преподнёс ладонь к берету мастер Квадри, — уж не моей ли работы бархат на сиятельной маркизе?..
… Давясь злобой и собственным ядом, «перечницы» таращились на танцующих.
— Посмотрим, что скажет его сиятельство…
— Он этого так не оставит! Каково? Не подпускать к ней лучших кавалеров, таких галантных, таких учтивых…
— …таких благородных! И вон, пожалуйте! Деревенщина — она и во дворце деревенщина! Это чудовищно!
— Нет, как хотите, сударыня, а я ни за что не стану её у себя принимать!
— И я!
— И я!
— И своей Эльзе запрещу!
— И невестке!
— И сестре!
— И брату!
— Мы не можем бороться с его светлостью, ослеплённым неразумием, но мы можем проигнорировать эту выскочку!
— Самозванку!
— Облить презрением!
— Написать всем знакомым в Галлии, что герцогиня — всего-навсего…
— Герцог, смотрите, герцог идёт!
— О-о, сейчас будет буря!
Музыка стихла.
Сдержанно улыбаясь, «мужлан и неотёсанный мужик» подвёл герцогиню к его сиятельству, появившемуся в боковых дверях. Зал затаил дыхание. Не одним шипящим гусыням было интересно, что за смельчак пригласил на танец саму… саму Её!
Повернувшись к своему бывшему кавалеру, герцогиня присела в глубочайшем реверансе. Придворном. Нижайшем и долгом.
Сняв шляпу, его светлость герцог Жильберт Анри Рене де Бриссак де Фуа д'Эстре низко поклонился, обметая перьями паркетный пол. И тоже замер. Пока, засмеявшись, человек в простом дорожном костюме не попросил их прекратить это чересчур верноподданническое выражение чувств.
