— … выжила, сир. Как и её потомки. И сам факт, что это почти дитя оказалось там, где оно сейчас — не свидетельство ли о помощи небесного покровителя? Думаю, мы так и не узнаем всех обстоятельств, приведших к этому удивительному взлёту: от простой селянки до герцогини. Но… подумайте сами, сир: если бы она не познала нищету и смирение, не видела бы своими глазами нужд простого народа, малых сих — смогла бы она стать той, коей уже сейчас гордятся соотечественники? Ведь и Спаситель наш не случайно родился в беднейшей плотницкой семье. Ибо тот, кто поднялся с самых низов, всегда поймёт заботы и малых, и великих; а вот высшие — часто понятия не имеют о нуждах тех, кто под ними. Всё правильно, государь. Всё закономерно.
Задумавшись, Генрих провёл рукой по стеклу. От пальцев растеклись, как после камня, брошенного в воду, круги защиты.
Карета остановилась.
— Может, ты и прав, Дитрих. Господь равняет… так, кажется, говорят?
Он вырвет Диану из своего сердца. Ибо знает: есть женщины достойнее.
А торопиться с женитьбой уже не нужно. У него теперь есть бездна времени… и целых четыре наследника, пока он не обзаведётся своими. Жан Лорентье, дворянин, не пожелавший развестись с вдовой купеческого сословия, претендентом на трон быть не может, однозначно, а вот его сыновья…
Нужно только немного подправить закон о престолонаследии. До того, как о мальчиках узнают в Кабинете Министров. И тогда… Держись, мастер Жан! Ты ещё не знаешь, какая судьба уготовлена твоему старшему, этому чудесному парню Клоду, отчего-то так похожему на него, Генриха…
…Никогда ещё не было у Аннет такой ночи. Таких встреч. Такого мужчины.
Она всегда командовала. Или прикидывалась, что подчиняется — а на самом деле вертела этими слабаками мужчинами, как хотела. Отцом (когда выросла), его «жентльменами удачи». Мужем. Редкими приглянувшимися постояльцами. Даже… Ей иногда казалось, что нет-нет, да и напыщенный расфуфыренный лорд Гордон, по-бабьи пухлый, но с жёстким ястребиным взором, поддаётся её чарам. Возможно, так и было: когда бриттский посол п о з в о л я л хорошенькой женщине собой поиграть.
Не прокатывало с немногими. С душкой Винсентом, например. Хоть завсегдатаи придорожного трактира дружно считали здоровяка Гаспара, законного мужа прелестницы, не только подкаблучником, но и рогоносцем, и несколько раз даже пытались стравить его с бравым капитаном рейтар — на самом-то деле, повода не было. Нет-нет, а трактирщицу брала обида: как это так? Она честно играет в шпионские игры, изображает пылкую аманту, из собственного платья чуть ли не на глазах у всех выпрыгивает, а в ответ — «Умница, Аннет, впредь так и держи себя. Молодец. Теперь о деле…» Ох уж, этот капитан…
С герцогом было ещё хуже. Не сунешься. Матушка Аглая сразу предупредила, чтобы не заглядывалась: не любит его светлость кокеток, и, «запомни, Аннет, заруби себе на носу: даже не предупреждает. Пару раз глазами стрельнёшь — и завтра же будешь стрелять уже на улице, выгонит взашей». Секретарь Фуке откровенно пугал. С прислугой якшаться не хотелось.
А жаждалось, страдалось до ломоты где-то в груди, встретить Такого Мужчину…
Властного, как душка Винсент. Красивого, как герцог. Сильного, как Гаспар, хоть тот и подкаблучник. И такого… Чтобы взглянул на неё — и коленки ослабли. Вот за таким бы — на край света.
Да только что-то всё не попадались…
Аннет, может, только из-за своей мечты и согласилась поехать в Эстре вместе с этим заморышем Джоном, что навязали ей в спутники монах и капитан. Столица — это, конечно, здорово, но самое главное — там должно быть гораздо больше шансов встретить Его. Ради которого — вся её, Аннет, несказанная красота и свежесть. Ум. Острый язык. Сердечный жар. Пылкость. Верность.
А заморыш… хороший, славный. Она даже по-своему к нему привязалась. Но только никак уж не тянул на Единственного. Всех мужчин, с которыми намечался роман, Аннет проверяла одинаково: пыталась представить, каково это — не в постели жарко миловаться, а жить каждый день бок о бок, завтракать, обедать, справлять домашние дела, следить за его костюмом и шпагой, если таковая вдруг имеется, получать подарки… Рожать ребятишек? Нет. С этим, последним, у неё явно было что-то не то и не так, причём в голове. Стоило ей представить себя оплывшей, с животом и отёкшими ногами, как тотчас в её воображении очередной вожделенный кавалер корчил гримасы, отчаянно мотал головой: не моё, нет! Я ни при чём! — и пятился, пятился…
Надо ли говорить, что после таких вот, даже воображаемых проверок на счастливую и долгую семейную жизнь, число допущенных до восхищения резко сокращалось. А уж прорвавшихся к телу — оставались считанные единицы. И это притом, что молодость и живость характера, а также неистребимая тяга к любви так и толкали брать от жизни всё, пока молода и красива.
Вот только ценила себя Аннет недёшево. И после двух-трёх горьких ошибок, выводя бодягой синяки с разбитых скул, дала зарок: если уж рисковать женской честью — то лишь ради того, ради которого не жалко. Чтоб достоин был со всех сторон. Так-то вот.
