И больше они слова не сказали. Только перед самым выходом переглянулись — и прикрыли глаза, желая друг другу удачи. Аннет — в побеге, Марте — в неминуемом разговоре с муженьком, ибо… спросит ведь, спросит, а врать она ему не станет.
…И всё было бы благополучно, если бы беглянка, едва ускользнув из-под надзора, поспешила к постоялому двору и пристать попутчицей к какой-нибудь путешествующей семье. Но нет, ей вздумалось навестить квартирку на Цветочной улице, договориться с малышом Джоном о встрече через две недели в Гавре, собрать кое-какие безделушки, а часть того, что было скоплено, отдать Джону на дорогу… Как, где её до этого заметили? Но только взгляд кое у кого был дальнозоркий, очень уж острый, и скор на узнавание. Не помог даже низко надвинутый капюшон.
И прямо с крыльца её подхватили под белые руки дюжие парни с застывшими оловянными глазами, зажали рот, чтобы не визжала, и закинули в большую карету. Только и мелькнули на дверце злобные львы на алом щите с белыми розами: до боли знакомый герб, примелькавшийся во время частых её визитов в посольство. Аннет судорожно забарахталась на сиденье, выпутываясь из плаща и борясь с наползшим на глаза капюшоном.
— Так-так… — раздался до жути знакомый голос.
Опершись о трость с тяжёлым серебряным набалдашником, поставленную меж колен, на неё из-под модных круглых очков с интересом, как на неведомую зверушку взирал посол бриттанский, Джордж Вилльям Гордон, собственной персоной. И разило от него джином, табачищем и… злобой.
— Давно не виделись, до’гогая Аннет… Эй, там! — стукнул тростью в окошко кучеру, — т’гогай! God Damn it, суда’гыня! Куда это вы соб’гались, не п’гедуп’гедив? И где, что особо меня инте’гесует, мой ве’гный человек, кото’гого я послал к вам с особо важным по’гучением?
Аннет смотрела на человека-жабу… Да, именно таким он ей сейчас казался… И никак не могла сложить губы в привычную дразнящую улыбку. Не получалось. Вот он сидит перед ней, жаб, отдавший приказ, чтобы она своими собственными руками подсунула Анри дрянной амулет-пуговицу, чтобы превратить в идиота. Бриттанец и впрямь думает, что после всего этого она рванётся к нему обниматься? И позволит, наконец, затащить себя в постель?
О нет, конечно. Он же ничего не знает о её чувствах…
Придушила бы этого борова.
Похоже, надо было что-то говорить, оправдываться, а она молчала, как дура. Глядя остановившимся взглядом, полным…
Чего? Ненависти? Надо срочно менять выражение лица, пусть будет просто растерянным. У неё ведь, и впрямь, словно выбили из под ног землю, надёжную незыблемую, которая никогда не подводила. Впрочем, это ведь не впервые, да, Аннет? Тогда, на парадном крыльце Гайярда, ты выглянула украдкой из-за широких спин лакеев и увидела Анри — и мир впервые качнулся и поплыл перед глазами. Ещё раз основательно дрогнул, когда осознала, чего хочет от тебя наглый лакей, пихая в руки опасную пуговицу. Затем рассыпался осколками, когда желанный Анри перехватил тебя за локоть и попросил остаться. То был конец мира прежней легкомысленной девчонки, которая, несмотря на замужество и двадцать с небольшим прожитых лет, до сих пор чувствовала себя именно что девчонкой. Но теперь её-прежнюю похоронило под обломками. Родилась новая Аннет, женщина, отыскавшая своего мужчину. И неважно, кто он и чей…
Заигрывающая улыбка была здесь не к месту. Аннет лишь пошире раскрыла глаза, уставившись послу в переносицу, ещё немного потянула паузу, и… начала свою игру.
Бессильно пошевелила губами, словно слова застревали в глотке. Судорожно вздохнула.
— Я боюсь, — выдавила из себя. — Милорд, во что вы меня втянули? Господи, если бы я знала, кто это… кого вы мне предлагаете охмурить… Это же покушение! За такое сразу плаха!
— Та-ак… — Посол подался вперёд. — А ты-то откуда это знаешь? Кто тебе ’гассказал?
— Я не могу так сразу… — Девушка зажмурилась. — Погодите. Мысли путаются.
Взгляд её бесцельно блуждал по карете, тускло поблёскивающей позолотой и шитьём малиновой бархатной обивки, по сверкающим, чистым, но отчего-то не пропускающим света окнам, по камзолу господина посла, пышной пене кружев, струящейся из-под обшлагов, завитому напудренному парику, перу на шляпе, прихваченному драгоценной брошью… Она утомлённо качнула головой, словно не в силах сосредоточиться. Джордж Вильям Гордон кашлянул.
— Ну, хо’гошо. Я вижу, вижу, что тебе т’гудно. Тогда давай, ‘гассказывай по по’гядку, с того момента, как вст’гетила моего человека. Ну же, к’гошка, п’госыпайся!
«Не смей меня так называть!» — едва не завизжала Аннет. Её чуть не скрутило от ненависти, и чтобы скрыть гримасу отвращения, она спрятала лицо в ладонях, словно в порыве ужаса.
— Они что-то со мной делали, — пробормотала глухо, не отнимая рук. — Если бы этот ваш дурень просто отдал пуговицу и убрался — ничего не случилось бы. Но ведь он меня лапать пытался! Я, конечно, не сдержалась, оттолкнула, потому что мне это ни к чему. А он… вывалился за дверь, прямо на хоры, к музыкантам. Конечно, господа возмутились, набежала прислуга, а там и люди капитана подоспели: он же во всё сует свой нос…
