Она затихла, словно собираясь с силами, на самом же деле — лихорадочно обдумывая, что плести дальше.
— Ну-ну, — подбодрил её Гордон. Заинтересованно или скептически — трудно было по тону понять, а в лицо ему глянуть бывшая трактирщица пока не решалась.
— Он ведь успел… — выдавила с трудом, — всучить мне эту пуговицу. Я, хоть её и отбросила, как заразу, но на ней остался какой-то след. Мой след. Это святоша сказал, который вместе с гостем приехал: они, мол, сообщники, оба эту дрянь в руках держали и сговаривались тут о чём-то.
Гордон поморщился.
— Вот некстати занесло сюда этого Дит’гиха… Да, он кое что может… А что Мишель? Ну, тот самый мой человек?
— Не знаю. Его сразу в подвал утащили, допрашивать. А меня… — Страдальчески поморщилась, будто что-то вспоминая. — Только глаза помню этого святоши, жуткие такие… И до сих пор голова болит.
Посол что-то невнятно промычал. Кивнул сам себе.
— Ментальное воздействие, похоже…
Не оборачиваясь, дёрнул за свисающий с потолка шнур, вроде того, каким вызывали прислугу. Как-то по-особому дёрнул: три раза — а потом ещё один, и сильно потянул. Тотчас карету мягко толкнуло на рессорах — от торможения, и начало разворачивать.
— Нечего пока тебе делать в посольстве, пробормотал бритт. — Чем меньше людей о тебе будут знать, тем лучше. П’гидётся п’гихватить с собой на одну вст’гечу. П’гиедем за’ганее, вот и поболтаем. — Добавил уже громче: — Так когда ты п’гишла в себя и где?
Аннет оцепенела от страха. Дурной знак: он не хотел, чтобы о ней узнал кто-то ещё, а, главное, не скрывал своих планов на предстоящую встречу с кем-то, не заботясь, что она кому-то разболтает. Плохо. Но ей надо стоять на своём до конца.
Словно в недоумении оглянулась.
— Пришла в себя? Недавно, — сказала медленно. — Помню — в одной карете с её светлостью едем. Потом… кажется, по какому-то чердаку пробираюсь…
Врать надо, как можно больше приближаясь к правде. Тогда не запутаешься.
— … И вот иду по улице. Простите, милорд, я так вдруг испугалась… У меня словно полжизни отобрали: ничегошеньки не помню, что было после того, как тот черноглазый на меня зыркнул. Как дурман какой-то. Даже не знаю, сколько с той поры времени прошло — день, два…
— А если ничего не помнишь — куда то’гопилась? К кому? Бежать соб’галась?
Аннет прикрыла глаза, чувствуя, как горят щёки. Очень кстати.
— Бежать. Куда угодно, лишь бы подальше от Гайярда. Кто знает, что там со мной сделали? А главное — что я там сама натворила, если меня вывезли и выбросили, и почему в карете её светлости? — Она так вошла в роль, что, не сдержавшись, всхлипнула. Трогательно прикрыла рот ладошкой, сдерживая рыдания. Вроде бы успокоилась, но голос всё ещё дрожал. — Про этих святош страшные вещи рассказывают: будто они могут человека заставить что-то сделать, даже когда их самих рядом нет. Вот я и боюсь, что… есть на мне что-то! — выкрикнула с отчаянием. — Вот так заставят кого ножом пырнуть… — И застыла, попав под холодный немигающий взгляд.
— … Не та уже, совсем не та, — с некоторым разочарованием пробормотал посол. — Похоже, сломали. А жаль, инте’гесная была штучка. Впрочем, возможно, ещё и годная к упот’геблению, если починить да почистить… Если только не в’гёшь! — рявкнул.
Губы Аннет задрожали.
— Не бросайте меня, милорд. Я же для вас… Я же из-за вас так попала…
И оцепенела в страхе. В настоящем, удушающем, парализующем…
— Пос-мот-рим.
Посол, наконец, отвёл глаза. Побарабанил пальцами по набалдашнику трости.
— Есть у меня на службе полезный человек, из бывших менталистов. Недоучка, но п’гощупать, чем ты там последние день-два занималась, сможет. Ежели подтве’гдит, что ты ни в чём не виновата — так и быть, оставлю при себе…
— Спасибо, милорд! — в порыве «благодарности» Аннет бросилась было к руке, затянутой в белую перчатку… вернее, сделала вид, что бросилась. Милорд как-то уж чересчур поспешно увернулся и руку-то убрал.
— А если узнаю, что в’гёшь, или, хоть и не солгала, а тебя ко мне пустили вте’геться в дове’гие и п’гове’гнуть какую-либо махинацию — не обессудь, не обессудь. Выгоню. Мне такая мина в собственном доме не нужна.
В непритворном на сей раз отчаянии молодая женщина откинулась на спинку сиденья. Менталист. Что она против него? Да что же это такое — сегодня все до её памяти домогаются!
Приходилось только упереться рогом, стоять на своём и ждать хоть малейшей возможности смыться. Бежать — бесполезно, прыгнуть на ходу не получится, лакеи у Вильяма шустрые, перехватят сразу. Давить на жалость и просить: «отпустите, я никому ничего не скажу»? Проще самоудавиться, сразу. Изучив характер бриттанца, Аннет давно поняла: к состраданию он прибегает лишь тогда, когда оно выгодно. Просьбы о свободе от бывшей агентки, да ещё и провалившей задание, вызовут лишь раздражение. Лучше уж проситься, чтобы оставил при себе, больше шансов, что отпихнёт, отбросит вон, как ненужную состарившуюся верную собачонку…
— Починить да почистить… — задумчиво бормотал Гордон. — Хо’гошо… Это, пожалуй, мысль… Жди, к’гошка. И не т’гясись, не мешай мне думать.
