— Что называть его имя было равносильно самоубийству. Вырезали бы вас всех. Причём, даже не барон, а его сестра-суккуба, которой было важно скрыть тот факт, что её дочь — именно её, Анна, незаконнорожденная, ибо они с мужем были брюнеты, а дочка — голубоглаза и золотоволоса. Как тот рыцарь, с которым, возможно, её мать познакомилась ещё до замужества, а потом поспешила выскочить замуж за первого же претендента, лишь бы прикрыть грех. Я узнал, что Артур был здесь в заложниках, и после очередного примирения с британцами срочно уехал на родину, поэтому матери Анны не удалось его на себе женить. Она закружила голову другому. Непохожесть дочки на отца можно было списать на кровь далёких предков с мало-мальски подходящими приметами, но ежели бы в замок Бирсов ввалился молодой красавец, живой носитель этих самых примет… Сколь коварно бывает женское сердце, однако…
— Вы что-нибудь знаете об Артуре? Он хотя бы жив?
Его светлость побарабаним пальцами по столу.
— По данным полугодовой давности — жив. Но на тот момент находился в одном из самых мрачных подземелий Тауэра. Что с ним сейчас — неизвестно, потому-то я и не тороплюсь с оглашением данных вестей. Не будем внушать девочке зряшную надежду. Подождём.
………………………………….
Под серебряными ложечками звякал нежнейший фарфор, лился в чашки терпкий напиток далёкого заокеанского острова с чудным названием Тцейлон, сыпался мелкий желтовато-коричневый сахар с далёкой Ямайки… Женщины молчали.
— Я хотела так много тебе сказать, Дори, а сейчас даже не знаю, с чего начать.
— А я… Прости, Иза. Мне совершенно не хочется говорить о прошедших годах. Они слишком жалки и безрадостны.
— Ты по-прежнему смелее меня. Если честно — я молчу оттого, что тоже не хочу делиться. У меня за плечами к нынешним годам оказалось немало постыдных поступков, в которых даже самой себе не хочется признаваться. Вот я и… стыжусь. Но, знаешь, Дори… Мне бы хотелось, чтобы между нами всё сохранилось, как раньше. Ничего не говори, если не хочешь, а я расскажу всё, потому что должен же быть хоть один человек в мире, который знает обо мне всё!
— Я тоже хочу рассказать. Только хватит ли нам времени?
Изольда Гейл решительно отодвинула от себя чашку с недопитым чаем.
— Вот что. Едем ко мне. Чёрт с ним, с сопровождением, которое навязал нам этот Фуке, может, он и прав, ему на его должности виднее. Но… едем. Хоть поговорим по душам, не оглядываясь, а потом я доставлю тебя домой. А то с этим балом тебе не до меня будет. Едем?
— Едем, Иза. — У Доротеи вдруг закружилась голова от пьянящего чувства свободы. Давно такого не было: чтобы она сама, презрев «обязанности» и жёсткий график, вот так решительно и бесповоротно сказала: «Едем!»
— И вот ещё что, — выходя из «Шоколадницы», Иза подхватила её под локоть. — Краду тебя не просто так. Уже третий год вожу с собой документы, с которыми ума не приложу, что делать. Надеюсь, ты поможешь мне определиться… Впрочем, нет, глупости какие, я тебе покажу их позже. И не где-нибудь, а на балу.
……………………………….
— Женское сердце коварно, — многозначительно повторил герцог. — А вам, дорогой родственник, — с удовольствием отметил, что Жан уже не дёргается нервно при таком обращении, — это хорошо известно. Каковы ваши планы в отношении преступной супруги?
Жан Поль сдвинул брови.
— Страх — не преступление, — сказал угрюмо. — Она всего лишь женщина. Испугалась. Остановить, вразумить было некому.
— Но ведь сбежала? Бросила с малолетними детьми, фактически ограбив. Вы вправе требовать развода. Тем более, сейчас, когда выясняется, что ваш брак — простите, в чистом виде мезальянс. Она ведь простолюдинка?
— Из купеческого сословия, — процедил Жан. — И что, это преступление? Многие дворяне, дабы поправить пошатнувшиеся дела, роднятся с купечеством, и никто не видит в том ничего зазорного.
— Но ведь она вдова? С двумя дочерьми, как я слышал?
— Вы ставите ей это в вину, ваша светлость? Женятся и на вдовах, особенно если люби… были с ними знакомы ещё до первого их брака.
— Почему ты не хочешь развестись? — рявкнул герцог, зыркнув недобро чёрными глазищами. — Эта баба тебя бросила, презрев супружеский и материнский долг, оскорбив, унизив, заставив страдать тебя и детей! Какого демона ты тут её выгораживаешь?
Дюмон, набычившись, глянул также нехорошо.
— Это моя жизнь, — сказал раздельно и чётко. — И нечего в неё лезть, вы уж и так дел натворили. Детям Джованна нужна. Они её простили. А ежели придётся их в пажи отдавать или оруженосцы — лучше пусть матерью-купчихой в нос тычут, чем разведёнкой. Найду достойную, из дворянок, да чтоб за меня с четырьмя детьми согласилась выйти — тогда женюсь по-новой, так и быть.
Герцог с шумом выдохнул. Покрутил головой.
— Ну, спасибо. За одолжение.
И всё старался скрыть лёгкое потрясение. Ибо т а к желчно, невзирая на сан собеседника, мог говорить только один человек… как он раньше думал.
Он неожиданно расхохотался.
Вот интересно: его собеседник — он это чувствовал — не испытывал ни малейшего страха, не говоря уже от раскаянии за невольно вырвавшиеся слова. Что тоже характерно…
