— Прекрасный пример усмирения гордыни, — припечатал святоша столь жёстко, будто давал отповедь дерзкому на язык Пико. Шут сперва ощерился по привычке, но вдруг понял, что на сей раз извечный противник его поддерживает. И комически завёл глаза к небу.
— Да вы что… — тихо и яростно зашипел их король. — Сговорились? Вы что, не помните, зачем мы сюда приехали?
— Да брось, братец. Ту, ради которой мы сюда прибыли, собственно, ещё толком и не видели, — беспечно отозвался шут. — Слышишь? Играют гальярду! Сейчас оттанцуют — и пойдут приветствовать нас всех. Вот и поглядим, что это за штучка. На личико, вроде, не отличается от прежней, а вот что у неё в головке… Тут разговоры надо разговаривать, иначе не распознаешь.
— Немного терпения, — буркнул Дитрих. И, подавая пример, сложил руки на животе, спрятав в широкие рукава и нахохлившись.
Капитан Винсент чуть покачнулся с пятки на носок, назад, ещё… Похоже, его величество настроен… серьёзно, если не агрессивно. Что могло послужить тому причиной? Кто служил осведомителем, а главное — в каком виде преподносил вести из Галлии?
Скоро узнаем.
Король суров, порой впадает в самодурство, но… на то и монарх. Ему, Винсенту, тоже придётся набраться терпения и не высовываться раньше времени. Заступничеством он всё испортит.
Ах, как хороша была гальярда!
После важной неторопливой паваны, где и впрямь мужчины смотрелись распустившими хвосты павлинами, после строгих сдержанных движений, потупленных взглядов, скупых жестов, где каждый взмах руки, поворот, кивок вызубрены и отточены настолько, что разбуди среди ночи и прикажи — «С левой ноги, вторая позиция, первый такт!» — и станцуешь без запинки… словно отпустили на волю. После строгости и церемоний — плавный переход на лёгкий трёхдольный ритм, почти плясовой, разве что не такой задорный, как в Саре. Там, в редкие праздники — того же Дня Урожая (когда он ещё бывал) или чей-то свадьбы — односельчане затевали пляски под свирель и пронзительную скрипку, а иногда удавалось пригласить и музыкантов.
Оказывается, господские танцы все пошли от деревенских, потому-то многие движения были Марте не в новинку. Ведь раньше, как рассказывала Доротея, пока не было городов, жизнь кипела в деревнях, это потом уже стала собираться вокруг замков, заполнила собой первые грады. И народ-то там был весь пришлый от земли, частенько дети вельмож играли с крестьянскими ребятишками. Раньше многое было проще. В замках господа танцевали почти то же, что и в деревнях, разве что поскромнее. Ибо не к лицу было Прекрасным дамам в танцах сверкать коленками да подвязками, а вельможам — прыгать кузнечиками, вот и стали господские танцы благообразны и целомудренны.
И тоже имели свои как бы титулы. Павана с падаваной — это король с королевой, гальярда, что по традиции шла вслед за ними — вроде герцога, басданс, к примеру, виконт. Новинка, изысканная аллеманда — это маркиза, а задорная вольта, ближе всего к простонародным пляскам — весёлая баронесса… Так Марта и не поняла, что они с Доротеей заучивали — названия танцев — или… как это… иерархию титулов, но одинаково хорошо запомнилось и то, и другое.
…Откровенно говоря, тот кусочек времени, когда они Жильбертом прошли в ратушу, побывали в каких-то загадочных «покоях» и приблизились ко входным дверям в бальную залу, почти выпал из Мартиной памяти. Довольно чётко там отпечатались прелестные куклы в башенных окошках, циферблат — «астрономический», как с гордостью шепнул ей Жиль, бой курантов… Дальше — какой-то провал. И вот уже под звуки скрипок и флейт она вступает в зал, почти не отличающийся от танцевального в Гайярде. Те же зеркала, тот же простор, та же музыка… Должно быть, от волнения она и людей не видела толком, всё вокруг сливалось в размытый фон, в котором угадывались яркие пятна платьев, белые кружева воротников, стоячих и «жерновами». Пышными цветами выделялись дамы, рядом с ними угадывались стройные и не очень колонны кавалеров. Всё это ловилось каким-то шестым чувством, что вот оно, здесь, рядом, уйма народу, собравшегося поглазеть на неё, Марту, как на какую-то диковинку, и решить что-то для неё важное. Но казалось пустяшным. Главное, что рядом — её обожаемый герцог. С ним ничего не страшно.
Это его твёрдая рука вела прямо сквозь бурные волны людского говора, перешёптываний, ахов, восхищений и негодующих попискиваний, твёрдостью своей олицетворяя надёжность и защиту. Это он, улыбаясь, шептал: «Ты прекрасна, моё пёрышко!» — когда она едва не поскользнулась на слишком уж навощенном паркете, но после его слов почувствовала себя и впрямь лёгкой и невесомой, как пушинка. А пух не падает, он кружит, взвивается под порывами ветра, но опускается на землю только, когда захочет. Так и она…
Повинуясь руке любимого, музыке, ритму, она вновь парила, или, сказать вернее — царила над миром. Каждой частичкой души чувствуя восхищение своего мужчины.
