Герцогиня оказалась молоденькой девочкой, и впрямь, одна к одному — Анна, разве что помоложе, да поизящней, как ни странно. Генрих был вынужден признать, что в этой, новой, больше хрупкости, утончённости, и… притягательности. Красота прежней Анны была несколько порочна — даже тому, кто видел её впервые, невольно приходило на ум сравнение с плодом совершенным, но таящим под кожицей червоточину. Э т о й же Анной хотелось просто любоваться. Издали, благоговейно.
Мужчина сердито тряхнул головой. Ведьмовство, не иначе! Повернулся к спутнику в сутане — и замер, позабыв, что хотел сказать. Дитрих смотрел на юную герцогиню, не отрываясь, едва ли не в экстазе, а на худом лице застыла изумлённая улыбка. Словно увидел чудо, о котором мечтал всю жизнь и уже надеялся встретить. Нет, будто сам Спаситель с двенадцатью апостолами явились ему наяву.
— Э-э, а наш Дитрих-то поплыл, — пробормотал шут. — Слышишь, Анри? Спроси у него, что такого он в ней разглядел. Святоши видят по-другому, ты же знаешь.
Словно очнувшись, сухопарый глубоко вздохнул и потёр грудь.
— Отзовите своих псов, сир. Она не ведьма.
Король судорожно сглотнул. Сжал кулаки.
— Откуда… Ты… что ты несёшь, Дитрих?
Его спутник провёл ладонью по лицу, словно стирая паутину.
— Это похоже на озарение, — пробормотал. — Не думал, что увижу… Она не ведьма, поверьте. У вас для неё заготовлено какое-то действо — так вот, даже не думайте причинять ей зло. Ударит обратно.
— Ч-ш-ш… — На плечо Генриха легла дружеская рука. Шут побарабанил пальцами, успокаивая сюзерена и привлекая к себе внимание. — Не бесись, дружок. Если наш Дитрих, этот женоненавистник, считает дитя не-ведьмой — от неё шарахнется даже инквизиция. А ты что на неё так взъелся-то? Знаешь то, чего мы не знаем? Какие грехи могут быть у этого дитя природы?
— Ммм… — Король болезненно поморщился. — Всего я тебе сказать не могу. Но не нравится мне, как она действует на Жиля. На ней самой, может, крови и нет, однако ради того, чтобы подчистить историю появления, чтобы никто не докопался до крестьянских корней — Жильберт спалил всё её селение, представляешь? Всё. До единого человека. Сара больше нет на этой земле. Как нет и барона де Бирса, единственного, кто мог бы распознать эту самозванку. И ты говоришь — не ведьма? Пусть так. Но не обязательно ворожить или присушивать, достаточно обладать хитростью и коварством, чтобы заставить мужчину плясать под свою дудку.
— О да-а… — многозначительно протянули святоша и шут. И столь же многозначительно покосились на короля. Тот лишь плечами передёрнул.
— Тут ты прав, Генрих. — Шут покивал, а затем с напускным безразличием уточнил: — А позволь узнать, какая такая сорока принесла тебе на хвосте последнюю новость? Ну, это я насчёт сгоревшего Сара…
— У меня свои источники сведений, — буркнул мужчина неохотно.
«Явно разодетые по последней лютецкой моде», — одновременно подумали его спутники. И ехидно переглянулись. Такой последней, что даже стражники принимают придворную даму за гулящую девку, пусть и дорогую… Весьма надёжный источник, ничего не скажешь.
Их повелитель гневно задышал, будто считав мысли спутников. Впрочем, ничего удивительного. За столько-то лет тесного общения эти трое настолько изучили повадки друг друга и пристрастия, что догадаться о реакции собеседников на его последние слова было нетрудно. Впервые, пожалуй, короля болезненно задело единодушие друзей-советников. Они просто не хотят видеть в его Диане будущую королеву! Ну да, это ревность, обычная мужская ревность убеждённых холостяков, которые понимают, что ещё немного — и старый товарищ лишит их своего общества, и вот тогда наступит конец совместным тайным путешествиям по стране, весёлым пирушкам со студиусами и беспечными кабацкими девчонками, безумным вылазкам через границу, экспериментам в секретных лабораториях. А главное — они уже не смогут влиять на него, как раньше, пытаясь провести ту или иную идею, кажущуюся им правильной, или, например, пристроить нужного им человечка к нужным им делам… Не смогут им манипулировать.
