Король оборвал себя на полуслове. Нет, демоны его дери. Похоже, он и сам иногда… гхм… да, подвержен стороннему влиянию. Не стоит слишком уж вслушиваться в шептания ночных кукушек: таковые нужны для ублажения тела и зачинания наследников. Вот в этом, последним, его Фифи отчего-то не торопится преуспеть, хотя давно могла бы сообразить, что беременность молниеносно вознесла бы её к трону Вернее, сперва к подножию. Ибо он, Генрих, не собирается повторять ошибки своего бриттского венценосного брата, женившегося на желанной Анне тотчас, как она забеременела. Ибо родилась девочка, опальная нынче Бесс, а сыновей потом так и не было, но дело-то уже сделано, брак свершён! Нет, Генрих дождётся родов, убедится, что дитя — здоровый мальчик, и уж тогда назовёт Диану супругой и королевой. Демоны дери его извращённый прагматизм, но иначе нельзя. Пророчество Высших Патриархов гласит, что корона Франкии удержится только на голове наследника, но не наследницы, иначе — прервётся династия, и страна ввергнется в хаос на много лет. А повторения кошмара, предшествующего восхождению на трон его отца, король не хотел. Роанские девы не так часто рождаются, чтобы каждый раз вмешиваться в дела смертных и останавливать кровопролитие, а бедная его Франкия не заслуживает очередного испытания.
Поэтому…
Задумавшись, Анри не заметил, как мысли перетекли в иное русло.
Поэтому он уже готов понять Жильберта. В том смысле, что наследников всё же хотелось бы родить от любимой женщины. Политические интересы политическими, однако бывают ведь случаи, хоть и нечастые, когда новоиспечённые венценосные супруги не только повинуются долгу перед страной, династией и народом, но ещё и питают друг к другу светлые чувства, и тогда поход в супружескую спальню перестаёт быть повинностью, а превращается в феерию чувств. Ему есть с чем сравнить: строгая, почти монашеская опочивальня покойной жены отличалась от спальни Дианы де Монферрей не только аскетизмом, но и северным холодом, которым, казалось, было пропитано всё: ложе, подушки, одеяло. Не говоря уж о застывшем теле Марии, к которому-то и прикоснуться было страшно. Какой уж там огонь в чреслах! Его Величество в полной мере оценил, что значит — супружеский д о л г, выжимая из себя последние усилия в попытках совокупиться, да простят ему это низменное слово, с каменной статуей… Он уже и с медикусами беседовал, дабы те состряпали для королевы снадобье, хоть немного расшевеливающее женскую сущность, и со старой дуэньей: вдруг у Марии осталась в Валенсии какая-то сердечная привязанность, коей она до сих пор вольно или невольно верна? Он бы пошёл навстречу, выписал бы люда этого несчастного, пусть королева любуется им издали. А родит наследника — можно и не издали, так и быть, лишь бы без огласки. И фрейлин подбирал жене таких, чтобы не напрямик, а исподволь, в болтовне и перешёптываниях преподносили своей высокой госпоже, что мужска любовь — очень даже неплоха, но надо и над собой сделать какое-то усилие, хотя бы поулыбаться мужу или любовнику, хотя бы сделать шаг навстречу… Вот проклятое пуританское воспитание!
Помогла только Диана.
Она стала лучшей подругой королевы. Наперсницей. Пестуньей. Сестрой. Его величество увидел, наконец, что супруга может улыбаться, хоть и через силу. В монаршьей спальне появились, наконец, тёплые пледы и пуховые перины, жарко пылал камин, согревая медвежьи шкуры, щедро разбросанные на полу, воскурились терпкие благовония, оживляющие страсть не только в мужских чреслах. Снежная Королева начала оттаивать.
Вот только родить не смогла. Что-то пошло не так, и дитя, попросившись на свет преждевременно, унесло с собой в усыпальницу и мать. Его величество горевал искренне, особенно о младенце, оказавшемся мужского пола. Но… с Божьей волей не спорят.
А как убивалась, как тосковала по ушедшей подруге Диана! Как тактично она не смела показываться королю на глаза, чтобы опухшим от слёз лицом и покрасневшими веками не напоминать лишний раз о его горе, не бередить рану!.. Он постучался в её спальню лишь через полгода, вдвое передержав положенный срок глубокого траура. И в маленьком будуаре своей Фифи был, наконец, понят, утешен, излечен и возрождён.
Вот ей, Диане, супружеский долг он бы оплачивал еженощно и с удовольствием. Если бы только родила ему сына…
Очнувшись от грёз, он бросил взгляд на приближающуюся пару и не сразу понял, что глядит на девочку-герцогиню оценивающе, как мужчина, а не как политик, напичканный всевозможного рода «предварительными сведениями», которыми так плотно набили его перед отъездом осведомители и… Фифи. Конечно, он доверял своей любимой фаворитке. Кто, как не женщина, поймёт поступки и побуждения другой женщины? И недаром он послал её в Эстре за неделю до своего отъезда…
