Сцепив зубы, прослушал прошение Жана о восстановлении дворянского звания и краткие пояснения Винсента.
Потёр подбородок, услыхав историю Мартины и Артура, и, щёлкнув пальцами, затребовал себе книгу церковных записей. Лично перечитал свидетельство о браке, переменился в лице, ознакомился со свидетельством о рождении и крещении и только тогда изволил разжать губы:
— Стало быть, она тоже Анна.
— Мне как-то ближе Марта, — отозвался герцог безмятежно. — Под таким именем я её узнал, и оно мне дороже всех.
— Ты хорошо подготовился, — только и ответил король. И задумался. — Всё? — спросил коротко.
— С документами всё, — ответил Жильберт. — Со всем прочим… Может, сударь Дюмон вкратце расскажет о том, чего ты пока не знаешь?
Жан Поль не торопясь поднялся. Заложил пальцы за борта камзола, и Генрих опознал свою собственную привычку
— Мастер Жан, к вашим услугам, господа.
Жёстко. Прямо. Откровенно.
— Сядь. — Король махнул рукой. — Сядь… кузен, чтоб тебя… Объявился на мою голову. Ты что, не понимаешь, что мне теперь придётся тебя прятать?
— Напротив, сир. — Капитан Винсент Модильяни учтиво поклонился, привлекая к себе внимание. — Вы теперь можете выставлять его напоказ, всему миру, и сколько угодно. Насколько я помню, ваша секретная служба давно уже подыскивает вам двойника?
Карла Третьего называли иногда Безумным. Не оттого, что был подвержен приступам душевной болезни, нет: об этом и речи не велось. Телесная крепость и сила духовная сочетались в нём гармонично; порой придворные льстецы за глаза сравнивали Его Величество с античным богом Ареем, ибо подобных ему на турнирах и в бою не было. Впрочем, редко кто упоминал о сём коварном и хитром божестве непосредственно поблизости от короля: ибо тот, подобно своему древнегреческому эталону, порой и сам не гнушался в бою пускаться на хитрости, пусть не бесчестные, но не слишком красивые. И намёки на свои дурные манеры воспринимал весьма скептически.
Как у многих великих и успешных людей, была у него слабость к прелестницам, чьим присутствием, впрочем, он не слишком себя отягощал: то ли из-за нежелания тратить время на нечто большее, нежели флирт, то ли, чтобы не давать преимущества одной какой-то деве перед остальными. Более трёх встреч с очередной избранницей он не допускал. Добронравная Изабелла Баваррская, женщина умнейшая, стойко закрывала глаза на шалости супруга, особенно после того, как, исполнив свой долг, одного за другим подарила королю пятерых сыновей. После рождения последнего, Филиппа, своим появлением на свет едва её не убившего, докторусы со скорбью в один голос заявили, что более к деторождению королева не пригодна. Что ж, своё предназначение она выполнила, обеспечив супруга наследниками, а потому — заслуживала всяческого уважения и того, чтобы провести остаток жизни в почёте и полном достатке. А что ещё нужно тридцатипятилетней женщине, раньше времени увядшей от частых родов? Покой, конечно. Поэтому — пусть муж отдыхает от государственных забот на стороне, а на её половину дворца заходит… поговорить, сыграть партию-другую в шахматы, обсудить кое-какие насущные дела… К своему удивлению, Его Величество только теперь обнаружил в супруге начитанную и остроумную женщину, к которой изречение «Выслушай — и сделай наоборот» уж совсем не относилось. Её советы были полезны. Её глаз остёр, а характеристики удивительно точны. Её прозорливость неоднократно помогала супругу выкарабкаться из весьма щекотливых ситуаций, а то и обойти расставляемые врагами ловушки. И порой Карл даже сожалел, что многие годы навещал супругу столь редко, исключительно для исполнения тягостных, как ему казалось тогда, обязанностей…
Когда хворь со страшным именем «Белое горло» забрала жизни четверых сыновей, заодно решив утянуть за собой и их матушку — вот тут-то Карл понял, что жена была для него не только приятным собеседником, толковым советчиком и просто другом. Горе от смерти детей наложилось на странную пустоту в груди, которую ничто не могло заполнить. Часами простаивал он напротив скромной гробницы, на которую пока не успели возложить мраморное воплощение почившей, и до боли в глазах вглядывался в цветные витражи: там, под куполом базилики, в королеве, преклонившей колена перед Святым Дионисием, он узнавал Изабеллу, свою потерянную, нераспознанную любовь. Слёзы лить было поздно, да и без толку; удалиться от мира в пустыню, монастырь — был бы рад, но на кого оставить пятилетнего Филиппа, которого без него, отца, сожрут дядья-регенты? Приходилось жить с дырой в груди, с надеждой кое-как притерпеться.
Тогда и появился впервые в глазах короля странный блеск, принимаемый многими за безумие. Вспышки раздражительности и беспричинного гнева, приступы ипохондрии, сменяющиеся нездоровым оживлением — всё это не укрепляло любви приближённых и не делало короля популярнее. Подсунутые сердобольными придворными на хладное ложе вдовца прелестные девы изгонялись из опочивальни, молча, без объяснений.
Двор затаился в тягостном постылом трауре.
Братья-заговорщики скалились издалека и плели свои сети.
