Народ роптал, притесняемый зарвавшимися без должного надзора сборщиками податей, а казна пустела, ибо мыто и пошлины, недоимки и честно уплаченные налоги по большей части стали бесконтрольно утекать в чужие карманы. Франкия нищала без хозяина.
В один из бесконечно долгих осенних вечеров Карл словно очнулся. Но сперва ему было видение: что витражная королева, застывшая, казалось, навек в цветном стекле, шевельнулась, повернула к нему голову… и попыталась встать. Движения её были неловки, словно от многолетней неподвижности занемело тело. Но вот, треснув, с шорохом осыпалась краска с голубого плаща, обнажив незапятнанную белизну, выпал из-под ободка короны прелестный чёрный локон, тугой и нежный, как усик душистого горошка. Поднявшись в полный рост, видение нерешительно глянуло под ноги. От высокого окна и до каменных плит пола его отделяло не менее трёх человеческих ростов.
«Я брежу», — твёрдо сказал себе король. «Или схожу с ума. Столько лет предаваться скорби… Лет? Или месяцев? Почему я не помню…»
Не додумав, он бросился вперёд, чтобы подхватить сорвавшуюся вниз девушку. Живую. Тёплую. Испуганную.
— Глупая, что ж ты делаешь-то… — забормотал, отдышавшись. — Ты же могла убиться!
Шевельнулись в слабой улыбке бледно-розовые губы, нежные, как лепестки камелии.
— Я шла к тебе, а ты поймал, — ответила просто.
На миг Карла накрыло беспамятством, словно золотым облаком; но, стряхнув оцепенение, он осознал, что держит на руках Изабеллу, такую, какой увидел её впервые перед самым венчанием, десять лет назад. Она не была наваждением, потому что существенно отягощала мышцы, отвыкшие за время скорби от владения мечом и копьём. Но и порождением злых сил её нельзя было назвать, ибо какое же зло — в усыпальнице, освящаемой при воскресных службах, погребениях и венчаниях? Нет, она кто угодно, но только не тёмное создание. Впрочем… Король покрепче сжал чудесную находку. Всё, что было до этого момента — ему почудилось, сказал твёрдо. Девушка просто забрела сюда… возможно, поклониться святому Дионисию, к нему многие приходят. Из любопытства пошла наверх, на хоры, и сорвалась, а он, натренированный в боях и воинских упражнениях, заметил краем глаза падение, рванулся и… успел. Да. Так и было.
Изабелла, родная… Пусть хоть так, но я скажу тебе всё, что не успел…
— Возьми меня с собой, — прошептала девушка. — я не могу долго здесь оставаться, у нас всего ночь… Но я хочу тебя исцелить, Карл. Люби меня. Пожалуйста.
Чувствуя влагу на щеках, он нёс её в карету, не замечая, что тяжёлые двери усыпальницы открылись сами — и бесшумно затворились за его спиной. Он не догадался оглянуться. Иначе бы заметил, что на окне, где был выложен цветными стёклами Сен-Дени, осталось пустое место, очертаниями напоминавшее склонённую женскую фигуру.
Он так и не выпустил её из рук: поднимаясь по ступеням дворца, проходя по полупустым залам, не замечая, как стекленеют глаза попавшихся на пути придворных, слуг, охранников… Его словно не видели. В опочивальне положил Изабеллу на парчовое покрывало, поблёкшее от её красоты, и уткнулся ей в колени.
За ночь он успел рассказать ей всё, что накопилось. Опустошил до конца зияющий колодец скорби, и тот, наконец, затянулся. А на его месте забилось большое горячее сердце, полное любви.
— Не уходи, — попросил он к утру, чувствуя, что цепенеет, охваченный странным дурманом… словно вновь надвинулось то самое золотистое облако, что накрыло его в базилике.
— Я вернусь, — услышал отдалённое. — Впрочем… прости, наверное, уже не я. В ней будет что-то от Изабеллы, что-то от меня… И это правильно, потому что ты любишь нас обеих. Прощай, мой Карл, и больше не теряй себя так, ибо мы тебя тоже любим. Жди…
Он проснулся днём, от страшного переполоха. Оказывается, почему-то все вокруг были уверены, что вчера вечером король так и не вернулся из аббатства, пропал, как в воду канул. И явление Его Величества из собственной спальни было встречено с ужасом… кем-то с восторгом, кем-то — с разочарованием… Спешно прибывший архиепископ Лютецкий, едва кинув взгляд на Величество, изменился в лице, побледнел и склонился в нижайшем поклоне, тем самым на корню пресекая возникшие было слухи о самозванце или демоне в королевском обличье. Правитель Франции был настоящий. Хоть и не тот, что прежде.
Он стал мягче и спокойней. Снял траур. Занялся государственными делами, карая и награждая по справедливости. Выслал прочь из страны наиболее зарвавшихся братьев — Анжийского и Роанского; впрочем, их одних, позволив взять с собой достаточно средств и слуг, семьям же разрешил остаться. В двух сражениях разгромил остатки бриттской армии и загнал на острова, поставив точку в полувековой войне. Начал объединять крохотные провинции. Реформы задуманные им, были огромны и только ждали исполнителей. А он ждал… Её.
