В июне, в день летнего солнцестояния, его разбудил Филипп. Строгое воспитание, применяемое к наследнику, предусматривало подъём с рассветом, а ночи в это время были самые короткие. Поэтому король не сразу стряхнул с себя сонную одурь, но, узнав сына и его наставника, нерешительно застывшего неподалёку от ложа, вскочил, как подброшенный неведомой силой.
Впервые за много месяцев по нервам ударил страх. Сын? В неурочное время? Заболел? Да нет, глупости, тогда не прибежал бы сам…
— Отец! Вы должны это видеть! — звонко кричал шестилетний дофин и уже тянул неповоротливого со сна родителя за руку. — Скорее! Там, в моей детской! Там колыбель, правда-правда!
У короля вдруг ослабели ноги. И явственно вспомнилось: «Жди!»
…Она была совсем крошечной, родившейся, по-видимому, всего несколько дней назад, как сказала потом спешно приглашённая повитуха: пуповина отпала совсем недавно. Но девочка была беленькая, крепенькая, вся в перетяжках, абсолютно здоровая. И удивительно красивая. С прелестного личика на Карла глянули знакомые глаза, тёмные, словно спелые вишни, а из-под кружевного чепчика задорно торчали кудряшки, мягкие и упрямые, как усики душистого горошка.
И, что самое интересное, из рук короля она сразу потянулась к Филиппу. Шестилетний мальчик бесстрашно перехватил маленькое тельце и прижал к груди.
— Батюшка, это моя сестрица, да? Как мы её назовём?
И никаких больше вопросов, и ни от кого — ни о матери подкидыша, ни о том, как вообще дитя здесь объявилось, в позолоченной колыбельке, в батистовых пелёнках с нашитыми на углах королевскими лилиями, и даже в крошечных башмачках… Удивительных, которые росли потом вместе с ножками и не снашивались, даже когда маленькая Жанна вовсю начала бегать по дворцу взапуски со старшим братцем…
Счастье и детство для Филиппа оборвались в тот день, когда ему исполнилось пятнадцать. Впрочем, дофин так и не вспомнил о своих именинах: уже неделю его отец сгорал в лихорадке, подцепленной на болотах Лангедока, и вся Лютеция замерла в страхе. Король был плох. Очень плох. Непривычный к болезням, измученный кровопусканиями, непрерывным ознобом, чередующимся с жаром, он угасал на глазах. И, должно быть, слишком явно угасал, потому что, не успели ещё приспустить знамёна на башнях Лувра, дабы обшить траурными полосами, не успел герольд оповестить: «Король умер! Да здравствует…», не успели оцепеневшего от горя Филиппа вывести в тронный зал, символически занять место на осиротевшем троне — как уже расставлена была повсюду во дворце стража герцога Брэдфорда, никогда до этого ничем о себе не заявившего, а нынче — с помощью войск герцогов Роанского и Анжийского взявшего за горло всю Лютецию. И власть. Поскольку, как выяснилось, безобидный «дедушка Бредфорд» был тоже из Валуа, приходясь Карлу троюродным дядей, а, значит, имеющий право если не на престол, то, по крайней мере, на регентство. Братьев-герцогов в народе не любили, их опекунство над юным Филиппом вызвало бы ропот в народе; а вот скромным тишайшим дядей можно было управлять незаметно… как и всей, свалившейся на его плечи, страной.
И быть бы юному дофину похороненным рядом с отцом, ибо готовили ему участь «внезапно заразившегося смертельной лихорадкой от государя», если бы не остались в Лютеции верные ему с покойным королём люди. Отрока буквально умыкнули из-под домашнего ареста и спрятали в чулане дворцовой кухни, а потом, когда суматошные его поиски перекинулись из Лувра в город — переодели трубочистом, испачкали сажей и буквально выгнали вон. У выхода для прислуги его уже поджидали. Старшина купечества Таннеги прямиком отвёз мальчика не куда-нибудь, а в Бастилию, к свояку, помощнику коменданта, а затем переправил в Мелён. Оставаться надолго на одном месте было опасно, и началась череда долгих томительных тайных передов, из города в город, из провинции в провинцию…
Как ни странно, но в одном из бывших врагов дофин неожиданно обрёл союзника. Герцог Роанский, так и не урвав себе кусок пирога при делёжке страны, оскорблённый и униженный, поклялся отомстить обидчикам, и переметнулся на сторону пропавшего дофина. Возможно, на это решение повлияли видения, о которых он вскользь упоминал в разговорах с самыми доверенными лицами: якобы, покойная королева Изабелла, или женщина, похожая на неё, требовала помочь Филиппу и даже обещала подсказать его местоположение. Но только после клятвы верности будущему королю Франкии. Герцог колебался. Но в очередном сне огорчённая его нерешительностью незнакомка сообщила, что в подтверждение того, что её устами говорит само Провидение, она сотворит благо — для того, чтобы привязать его к себе хотя бы чувством долга. В ту же ночь Сена вышла из берегов, затопив город. Но воды Обетта, Робека и Кайи, разбушевавшихся притоков Сены, каким-то чудом пощадили замок герцога Роанского, лишь слегка просочившись в подвалы, и ни чада, ни домочадцы, ни прислуга и иже с ней — не пострадали. Вода не спадала трое суток, замок находился как бы на дне широкой воронки, и стены его были практически сухими.
