Она провожала его до самого Реймса, на коронацию, потом — до Лютеции, которая с радостью открыла ворота законному королю, точно так же, как распахивали ворота Жаржо, Мон-Сюр-Луара, Божанси. Бриттов, в отличие от франков, мало что удерживало на этой земле, они не любили зря рисковать собственными шкурами.
Они отыгрались на Жанне позже, после того, как её предали и продали им бургундцы.
Что было потом? Обвинение, процесс, приговор, побег. Лисс, Роан… Почему Роан? Потому что никому не пришло бы в голову искать Жанну именно здесь, в спасённом ею городе. Да и видели-то её тут лишь в рыцарских доспехах и в шлеме, скрывающим пол-лица… Потом — бегство от чумы. Потом — Сар. Потом…
Двое детей-сирот, отчаянно цеплявшихся друг за друга, но сохранивших себя, семью, память о родителях.
Визит золотоволосого Артура и его любовь к Мартине. Рождение маленькой Марты — и вынужденное признание её незаконнорожденной: ибо родство с бриттским аристократом, которого отчего-то пытались убить совсем недалеко от баронского замка, в те времена принесло бы куда больше вреда, чем пользы.
Вынужденное молчание о своём происхождении. Гордость, что помогала всё ещё высоко держать голову и не сдаваться даже в шкуре кузнеца; быть лучшим, а потому — ценимым, и в какой-то мере, из-за собственной ценности как Мастера — держаться относительно независимо.
Пропажа Марты — и неожиданное её появление в Гайярде…
Вот она, жизнь человеческая. Так иногда закрутит — никому и нарочно не придумать. И если правду говорят, что судьбы пишутся ангелами на небесах, то сколько же надо было выдумывать этим ангелам, так и сяк крутить будущие судьбы, прокладывать пути для встреч совершенно чуждых людей, тасовать обстоятельства, вызывать симпатию или отвращение, любовь и ненависть… Один рождён во дворце, другая — в деревенском доме, между ними — пропасть, и никто даже думать не мог, что однажды они окажутся вместе, на равных, и ничего уже с этим не поделать, ибо что Господь соединил — человеку разъединять не дОлжно.
Марта не плакала. Крепилась. Но было безумно жаль всех, особенно старого короля. Впрочем, какого же старого, он просто приходится дедом нынешнему, а умер-то, почитай, молодым… И жалко бедную Изабеллу, которая всю жизнь, наверное, дожидалась ласкового слова от своего супруга, да так и не дождалась… Хотелось и впрямь верить, что через прекрасную незнакомку, обогревшую Карла в его тоске, часть любви и впрямь передалась прямо туда, на небеса, где позже супруги всё же встретились. Ведь там, как говорил его святейшество Бенедикт — свой мир, своя жизнь, и у многих чистых душ появляется возможность исправить, доделать, объясниться, ибо времени у них теперь целая Вечность. Повстречал ли Карл свою утешительницу?
И неужели она, его душенька, оставила отцу дитя и больше с ним не виделась? И не помогла ничем, раз такая… такая необыкновенная?
Быть того не может! А чудо с непотоплением целого замка во время наводнения? А сновидения, насылаемые на герцога Роанского? А то, что её бабке… ах, ведь и она тогда была тогда молодой, почти, как Марта сейчас… То, что Жанне-деве удалось пройти несколько сражений без единой царапины, короновать Филиппа, сбежать от инквизиции — это ли не чудеса, подтверждающие, что за Жанной следил кто-то свыше, помогая, всякий раз отводя беду, присылая помощь?
— Это так странно… и чудесно сплетено…
Забывшись, она сперва и не поняла, что последние слова произнесла вслух. Очнувшись, смутилась, потому что все мужчины уставились на неё с непередаваемым выражением лиц.
— Чудесно сплетено. Ты совершенно точно выразилась, голубка. — Герцог поцеловал её пальчики. — Милая, теперь тебе известно о своём происхождении ровно столько, сколько знаем все мы вместе взятые. Впрочем, у тебя есть ещё кое-что, некая деталь, о которой наш друг Генрих ещё не извещён. Я заметил что на запись в церковной книге он глянул несколько скептически. Не покажешь ли свой медальон?
Цепочки для сапфирита и наследственной драгоценности были похожи, поэтому Марта потянула их из-под корсажа обе. И замерла, едва не зажмурившись от наслаждения, когда муж, чтобы она не снимала цепь через голову и не помяла причёску, наклонился расстегнуть замочек. Её виска мимолётно коснулось мужское дыхание — и Марта едва не сомлела от нежности. Поэтому не заметила, каким взглядом впился сухопарый Дитрих в её синий камушек, которому пришлось, на сей раз, улечься поверх платья, а не нырнуть вновь в своё скрытое до сей поры убежище: не станешь же при всех запихивать его в лиф, это неудобно.
Король повертел в руках медальон. Повернул тыльной стороной. Внимательно изучил герб — льва и дракона, поднявшихся на дыбы по обе стороны рыцарского щита, на полях которого симметрично расположились лилия и роза. Зачитал девиз: Dieu et mon droit.
— Бог и моё право, — прошептал. Внимательно посмотрел на Марту.
Откинув золотую крышку, широко открыл глаза.
— Удивительное сходство…
Шут и Дитрих осторожно заглянули ему через плечо.
