— Никакой ошибки допущено не было, — сдержанно возразил Северцев, парируя попытку столкнуть его с Яблоковым. — Но все в мире, как известно, течет и изменяется. Вот если при новых запасах для открытых работ мы будем настаивать на сохранении подземных, — допустим непростительную ошибку.
— Вы увлекаетесь, дорогой Михаил Васильевич: во-первых, новых запасов нет, ими только бредят ваши геологи. Во-вторых, кто же возьмет на себя смелость уничтожить новый рудник? — и Кокосов окинул торжествующим взглядом своих спутников.
Удар был нанесен с фланга.
— Экономика, — ответил за Северцева Парамонов. — На открытых работах производительность труда возрастет в три-четыре раза, вдвое снизятся затраты на добычу руды.
— Вы, товарищ Парамонов, отрываете технику от политики, — назидательно подняв палец, заметил Кокосов.
— Наоборот. В политической жизни мы давно обогнали Америку, это следует сделать и в технике. Июльский Пленум ЦК партии как раз нацеливает нас, горняков, на открытые работы, — теперь уже Северцев отвечал за Парамонова.
— Все это весьма странно слышать. Хотя, впрочем, сорвав план капитальных горноподготовительных работ, лучшей теории не придумать… Кстати, Михаил Васильевич, напоминаю, что проект углубки утвержден вами. Я бы посоветовал, зная ваши дружеские отношения с товарищем Птицыным, немедленно начать углубку центральной шахты, чтобы избежать крупных неприятностей. — Кокосов подчеркнул последние слова.
— Благодарю, — холодно сказал Северцев. — Но я исправлю свою же ошибку. Простите, я должен на время вас оставить. Мне надо сейчас быть в забое. — И пошел обратно.
В темном штреке он столкнулся с Дмитрием Серегиным и забежавшим к нему Петькой. Парни были чем-то явно обескуражены.
Серегин, переминаясь с ноги на ногу, пожаловался:
— Откуда вы такого лихого технорука раздобыли? Вот послушайте. Пробурили мы двадцать шпуров, чин по чину зарядили их и отпалили. Взрывов я насчитал восемнадцать. Значит — два отказа. Жду, как по инструкции, положенный срок, чтобы потом их ликвидацией заняться. Прибегает Морозов. Облаял меня: зачем, значит, сидим! Выгнал нас сюда и сам — сразу к забою. Говорю: «Нельзя, товарищ технорук, правила техники безопасности нарушать!» А он послал меня всяко-разно подальше: дескать, нельзя рабочим, а инженерам с техниками можно! Мы его не пускать, так он, обратно, так нас пужнул, что мы рты пооткрывали…
— Меня еще чуркой с глазами обозвал! Запретил идти за ним. Отчаянный, страсть люблю таких!.. — вставил, видимо, почти влюбившийся в Морозова Петька.
Из темноты показался задымленный Морозов. Подошел. Он весь пропах сгоревшей взрывчаткой. Бросив на подошву забоя концы бикфордова шнура, заявил:
— Отказы ликвидировал.
Северцев взял его под руку, они отошли от рабочих.
— Семен Александрович, разве правила техники безопасности для вас не писаны?
— Писаны. Но либо их соблюдать, либо план выполнять.
— Вы играли со смертью. Мне кажется, она не любит шуток.
Морозов махнул рукой:
— А мне кажется: двум смертям не бывать, одной не миновать.
— Битому неймется, — кивнув на черную повязку на лице Морозова, сказал Северцев. И добавил, перейдя на сугубо официальный тон: — Если вы, товарищ технорук, еще раз допустите нарушение правил безопасности — уволю немедленно. Ухарям на руднике не место.
— Людей же в забой я не пустил… Рисковал сам! — оправдывался Морозов.
Он искренне считал, что поступил по-горняцки, так, как и следует в подобных случаях. Он даже не особенно обиделся на Северцева: что ж, и среди толковых людей попадаются такие. Сухарь сухарем…
Уже густо летали белые мухи. Северцев по-прежнему большую часть времени проводил на дороге, — сосновцы взяли на себя обязательство к октябрьским праздникам закончить химкомбинатовский участок.
Главковцы тоже торопились привести к концу работу комиссии: праздники они рассчитывали встречать в Москве.
Последней вызвали Малинину. Беседовал с ней Никандров. Он подробно расспросил о разведочных работах, о приросте запасов, поинтересовался генезисом месторождений, причем это слово «генезис» повторял неоднократно и чаще всего не к месту. Он отнюдь не был официален. Попутно сообщил, что хочет посвятить свою жизнь науке, надеется, что на будущий год ему больше посчастливится с аспирантурой. Валерия Сергеевна отвечала на его вопросы сжато. Она помнила Никандрова по его недолгой работе на комбинате и считала разговор с ним бесполезной тратой времени.
— Вы, Валерия Сергеевна, кандидат наук. Работаете над докторской?
— Нет, я не собираюсь посвящать свою жизнь науке, — ответила она.
— Зря, зря! Уж вам бы надо расти дальше. Пора выбираться из этой дыры в столицу. Я мог бы помочь. Мой дядюшка имеет, знаете ли, некоторый вес в мире ученых. Еще Иисус Христос заповедовал нам возлюбить ближних своих, как самих себя. Вам не пришлось бы пробивать себе дорогу к докторскому званию.
— Мне вполне достаточно и фельдшерского.
Никандров рассмеялся:
