Открылась дверь, и на пороге показалась целая компания — Морозов, Столбов, Серегин.
— Вы ко мне? — недоуменно спросил их Северцев.
— Нет, к секретарю обкома. Можно? — осведомился Морозов.
Яблоков переглянулся с Кругликовым.
— Проходите, садитесь. Слушаю вас, — сказал он.
Пришедшие уселись. Наступило неловкое молчание.
Яблоков подсел к ним.
— Что же вы хотели мне сказать?
— Мы хотим знать, когда перестанут мешать нам работать, — чеканя каждое слово, объяснил Морозов.
Яблоков догадался, о чем идет речь, усмехнулся:
— Комиссия закончила работу, теперь вас отвлекать не будут.
— А зачем она приезжала? — подал голос Серегин.
— Проверить работу комбината. С тобой ведь беседовали? — спросил Кругликов.
— Как же, беседовали. Проверяльщик все пытал меня: как, дескать, директор над вами изгаляется? А я его: как он такие узкие портки натягивает — небось ноги мылит? — под общий смех ответил Серегин.
— Разве так проверяют! Так ключи подбирают! — возмущался Морозов.
— Как вести проверку — дело комиссии, а не ваше, — решительно заявил Кокосов.
— Нет, наше. Мы рабочие Сосновки. Как говорится, ее хозяева. Нам до всего дело. Понятно, гражданин хороший? — Столбов, уже не сдерживаясь, кричал на Кокосова: — Директора обмарать хотите? Смету он вам нарушил, — значит, грош ей цена, этой вашей смете. Не ради своего удовольствия Северцев пластается вместе с нами на перевале, клопов кормит в заезжих домах, — небось в директорском доме проживать спокойнее. За что вы к нему прискребаетесь?
— Поймите, товарищ Столбов, мнение комиссии одно, а решение может быть другое, — успокаивал его Яблоков.
Морозов поднялся, подошел к Кокосову.
— Эх ты, чурка с глазами! — выпалил он и удалился.
За ним последовали его товарищи.
Как только за ними закрылась дверь, Кокосов подпрыгнул на стуле и, задыхаясь, бросил Кругликову:
— Я это дело так не оставлю! Интересно, кто режиссер этой постановки под названием «Глас народа — глас божий»…
— Не говорите мерзостей, — оборвал его Кругликов.
И, полистав акт, сказал:
— У вас не все члены комиссии расписались. Почему нет подписи Парамонова?
— Он не согласен, — последовал ответ.
— Все ясно. Оценивать собранные комиссией факты и делать выводы будет не только главк, но и областной комитет партии, — заключил Яблоков. И повернулся к Северцеву: — А вас, Михаил Васильевич, я прошу представить обкому свои объяснения.
На этом обсуждение закончилось.
Северцев сразу прошел в геологоразведочный отдел. После того, что рассказал Кругликов, ему хотелось скорее увидеться с Валерией.
Комната оказалась запертой, за стеклянной дверью было темно. Михаил Васильевич вернулся в задымленный кабинет, чтобы позвонить Валерии по телефону.
В скандале с Никандровым он винил только себя: дал повод ее обидеть и не защитил… Собственные неприятности, связанные с выводами комиссии, сейчас не трогали его. Нужно было только увидеть Валерию, извиниться перед ней, успокоить ее, чем-то помочь…
Северцев снял трубку, попросил телефонистку позвонить в гостиницу. Но она стала соединять его с домом: оттуда уже дважды звонили. Дожидаясь соединения, Михаил Васильевич недоумевал: кто же мог вызывать его из необитаемой квартиры? Столбовы? Ему даже стало неловко: в доме пыль, грязь, повсюду разбросаны одежда, белье. Что может подумать о нем гость?..
В трубке долго и настойчиво гудело. Наконец очень знакомый голос ответил: «Я вас слушаю». Северцев молчал, не веря себе. Когда же она приехала?..
— Аня, ты? — громко спросил он наконец.
С приездом Ани жизнь Михаила Васильевича мало изменилась — по-прежнему целыми днями пропадал он на перевале, стремясь поскорее закончить проходку тоннеля. Тяжелое предчувствие заставляло его так торопиться, с часу на час ожидал он неприятностей из главка…
Московскую почту Северцев теперь просматривал с такой тревогой, будто ожидал приговора.
Вот и сейчас, приехав вечером с перевала, он, не раздеваясь, прошел в столовую и первым делом раскрыл папку с бумагами, которую в те дни, когда он не бывал на комбинате, секретарша доставляла домой.
В папке ничего приметного — фондовые извещения, запросы в отдел кадров о штатах, новые формы отчетности по валовой продукции. Но одна бумажка возмутила Михаила Васильевича: плановый отдел главка извещал об увеличении годового плана комбината на десять процентов, то есть более чем на месячную программу. И когда — в ноябре! Бумажка угрожала всяческими карами, которые обрушатся на виновных, если годовой план будет сорван. Трезво поразмыслив, Северцев понял, что этот удар нанесен лишь для затравки.
Что-то Птицын тянет?.. Или «лукавый царедворец» собрал мало фактов? Правда, прошло только две недели с тех пор, как уехала комиссия. Но для сведения личных счетов это срок более чем достаточный. В такого рода делах Птицын весьма оперативен.
