— Неплохо! На не нужно успокаиваться на достигнутом. Кто-то, не помню, сказал: «Если человек вглядится острым и внимательным оком, он непременно должен увидеть фортуну, ибо она слепа, но не невидима». Тоже недурно, правда? Памятуя об этом, я и поступаю в аспирантуру и буду готовить диссертацию.
Валерия Сергеевна не удержалась от иронии:
— О чем же?
— О, бог мой! Разве это существенно? Хотя бы о том, какого цвета были волосы в левой ноздре Ивана Калиты. Важно стать для начала кандидатом, или, как вы остроумно выразились, фельдшером наук.
— Можно задать вопрос, не относящийся к работе комиссии?
— Пожалуйста! — Никандров даже слегка наклонил голову.
— Кто воспитал в вас такой цинизм?
Никандров не смутился.
— Вы хотите сказать — практицизм? Должен сказать, что воспитывал меня дядя. Отец, такой же допотопный романтик, как и вы, всю жизнь мотался по стране и только работал и работал. Дядя поумнее. На мой вопрос, заданный однажды на заре туманной юности: как лучше прожить? — он дал мудрый совет: учиться, лечиться и отдыхать. Он так и живет. Прошу вас, не возмущайтесь так по-детски очаровательно! Я знаю, Валерия Сергеевна, что вы предвзято относитесь ко мне, считаете меня легкомысленным. Прошлой зимой я несколько экстравагантно выразил вам свои чувства, вы погорячились. Помните? Я не обиделся на вашу резкость, а теперь и подавно памятую народную мудрость: кто старое помянет, тому глаз вон! Я по-прежнему считаю себя вашим верным слугой.
— Зачем вы мне это говорите? — Валерия Сергеевна поднялась со стула.
Он жестом удержал ее.
— Если вы торопитесь, — понизив голос, сказал он, — я могу зайти поговорить к вам домой. Мы соседи, живем в одном и том же заезжем доме, виноват — в «Гранд-отеле»… — Безмятежная улыбка на его лице совсем не вязалась с наглым, но пристальным взглядом.
Валерия Сергеевна уже едва владела собой.
— Запомните, Никандров: донжуаны у нас не в моде. У вас есть ко мне еще вопросы по делу?
Его передернуло.
— Запомните и вы: я все равно всегда готов служить вам. — Паясничая, он сделал жест, имитирующий пионерский салют. — Всегда готов! — И опустил руку, положил ладонь на стол. — Ну что ж, перейдем к некоторым мало приятным деталям… Я задержу вас всего на несколько минут… Итак: Северцев втянул главбуха и вас в свои сомнительные дела. Даже в разведку запустил лапу. За деньги капитальной разведки, растраченные не по назначению, придется отвечать вам, главному геологу комбината. Вы меня поняли? — спросил он.
— Я вас поняла давно, и обо мне вам не следует беспокоиться. Но в моем присутствии прошу не говорить о Михаиле Васильевиче в подобном тоне. Лучше вы ему все это скажите при встрече с ним.
Никандров усмехнулся, встал, подошел к ней.
— Видите ли, встречаться с этим деятелем я не собираюсь. Он не умеет прилично держать себя. О его художествах кому следует будет доложено. Мне было жаль вас. Но я не знал, что вы так бурно реагируете на замечания по адресу директора. Я по своей наивности думал, что разговоры о вас только сплетни…
Рука Валерии Сергеевны, впившаяся в край стола, побелела.
— Пользуетесь тем, что за меня некому заступиться? Какой же вы подлец, Никандров! — Она наотмашь ударила его по лицу и выбежала из кабинета.
На другой день Валерия Сергеевна пришла в партком и все рассказала Кругликову. Кругликов долго пытался разыскать Никандрова, но оказалось, что тот рано утром улетел в Москву.
Атмосфера на комбинате все более накалялась. Кругликов позвонил в обком партии, прося совета. На другой день в Сосновку прилетел Яблоков. За Северцевым на перевал послали нарочного: Яблоков мог пробыть здесь только один вечер.
Михаил Васильевич приехал на комбинат и прямо из гаража направился в контору. Окна ее ярко светились. В своем кабинете он застал Яблокова, Кругликова, Шишкина и Кокосова. Они давно поджидали его, занятые обсуждением выводов, которые сформулировала комиссия.
Грязный, заросший седой щетиной Северцев был необычно весел — днем строители закончили всю работу на химкомбинатовском участке дороги.
— Неплохой подарок к Октябрю, правда? А в ноябре закончим проходку тоннеля на перевале, и тогда вся дорога вступит в строй! — блестя красными усталыми глазами, объявил Северцев.
Все, кроме Кокосова, поздравили его с успехом. Яблоков, взглянув на часы, предложил послушать председателя комиссии: время приближалось к полуночи.
Теперь Северцев понял причину вызова. Насторожился.
Наступило молчание. Кокосов долго рылся в портфеле. Вытащив толстую папку бумаг, громко откашлялся.
