– Когда Шарлотта была маленькой, лет трех-четырех, она для своего возраста слишком много переживала. Все началось с зоомагазина. Однажды вечером мы возвращались домой на машине, и Шарлотта вдруг ни с того ни с сего заплакала. Я посмотрела на нее в зеркало заднего вида: моя малышка в детском кресле терла кулачками глаза. Я спросила, что случилось. В ответ она сказала, что не знает, где находится зоомагазин. «Но зачем тебе это знать, дорогая?» – «Потому что, когда вырасту, я захочу кошку». – «Ладно, но я же знаю, где находится зоомагазин, и я тебе скажу». Шарлотта с ума сходила по кошкам, ей, бедняжке, так хотелось завести котенка, но Жак и слышать об этом не желал и даже прикинулся аллергиком, чтобы не выглядеть жестоким. Она немного успокоилась, и я было подумала, что все уладилось, но через две минуты она заплакала снова. «Что случилось, зайка?» – «Но у меня нет машины, чтобы поехать в зоомагазин». – «Я отвезу тебя на своей, поедем туда вместе, дорогая, я поеду с тобой, не волнуйся, я буду с тобой, у меня есть машина, я знаю, где это, все нормально, не плачь из-за этого». Но она еще больше разревелась: «Но, мама, у нас в машине только одно детское кресло, а у меня будет двое детей».
– Надо же!
– Тут, признаться, я еле удержалась от смеха – так продуманно у нее все было. Я сказала, что мы купим еще одно кресло, ведь я знаю, где их продают, что у меня есть деньги и на кошку, и на кресло, и на все необходимое, что я умею ухаживать за кошками, за детьми и вообще много чего умею. Я почувствовала: ее успокаивали не мои слова, а уверенность, с которой я их произносила. «Не волнуйся, Шарлотта, я с тобой и всегда буду с тобой, я знаю, как все правильно сделать». И тогда я не сомневалась в этом ни секунды.
– Так.
– Я знала, куда иду, почему принимаю то или иное решение, все казалось предельно ясным. У меня была составлена пенсионная программа, я продумывала путешествия, точно знала, что мы будем есть каждый день недели, какие растения высажу летом в саду… Теперь все мои планы рухнули, я не способна расписать свою жизнь дальше сегодняшнего вечера, мои намеченные сценарии больше не срабатывают, надо что-то предпринимать, но у меня не получается, ничего не хочу, все бессмысленно, мне бы лечь да проспать лет десять.
– Это вопрос времени, все нормально.
– Мне хотелось быть сильной ради детей, хотелось, чтобы они возвращались в родительский дом за советом, за утешением, приезжали немного выдохнуть в трудные моменты жизни или взять домашнего соуса для спагетти.
– А теперь это невозможно?
– Роли, так сказать, поменялись: теперь слабое звено я, именно я горюю, страдаю. Я больше ни в чем не уверена, мне кажется, что надо все поменять, а с чего начать – не знаю, теперь я даже не знаю, где находится зоомагазин…
В топ-10 самых нелюбимых мной мероприятий верхние позиции занимают бебишауэры[9], свадьбы и крестины (они делят одну строчку) и поминки.
Похороны отца Клодины устроили в придорожном «замке» – здании с фальшфасадом из искусственного камня, прилепленным поверх деревянных конструкций. Видимо, для гармонии с фасадом холл был украшен искусственными растениями, хотя естественного освещения в нем имелось предостаточно.
В зале Б, зарезервированном для семейства Пулен, – направо, в самом конце коридора, возле туалетов, дорогая мадам, – родственники, друзья и незнакомые мне люди стояли, объединившись в кружки по интересам, на ковре со спирографическими узорами, переходящими в ошеломительно-лиловый градиент. Так что на пол я старалась взгляд не опускать.
Большинство собравшихся, люди почтенного возраста, были в темных нарядах, как того требовал этикет, кроме одной загадочной особы, облаченной с головы до пят в блестящие, абсолютно потрясающие изумрудно-зеленые одежды. Даже тени для век были подобраны в тон. Она смеялась и возбужденно болтала, энергично размахивая руками, тогда как другие стояли, вцепившись в свои стаканы с водой. В этом море серости она была островком веселья. Я мысленно составила список распоряжений по поводу моих собственных похорон: попросить людей прийти в цветных нарядах, церемонию провести в баре с приглушенным освещением, запретить всякие речи, позаботиться о хорошем вине.
Всех официально скорбящих, а их можно было определить по значку в форме чайки (к чему это?), я обошла с дежурной фразой: «Я Диана, подруга Клодины, мои соболезнования». Я повторила это добрых двадцать раз, меняя тон и выражение лица в зависимости от мины горюющего. Для Андре с его лицемерной рожей я состроила фальшивую улыбку и позаботилась о том, чтобы убрать из своей стандартной фразы «мои соболезнования» – не видела ни одной причины разделять с ним какие бы то ни было чувства. Я и так была излишне любезна, ведь мне удалось сдержаться и не проорать ему в морду всякие ругательства, а очень хотелось.