Перед опухшей от слез Клодиной я раскрыла объятия и, как хищное растение, захватила ее в них. Муки от неулаженных споров, на которые ее обрекала смерть отца, добавляли горечи в коктейль ее ежедневных несчастий. Лори поблагодарила меня за то, что я пришла, крепким рукопожатием. Она резко повзрослела. А вот с Адель, по всей видимости, подобные изменения не произошли: она сидела в отдалении, страдая от того, что пришлось аж полчаса выдержать на ногах. Не служить ей в Королевской канадской конной полиции. Мать Клодины для своих восьмидесяти трех была в отличной форме. Филипп, будучи в статусе экс-зятя, держался в хвосте очереди желающих проститься. Мне удалось сделать вид, что я его не заметила. Наверняка он мысленно меня за это благодарил.
Началась церемония – песнопения и тирады священника, который сотрясал воздух витиеватой метафорой о смене времен года, чередовались с речами родственников усопшего. До этого момента все шло гладко, атмосфера, как полагается, была максимально усыпляющая. Представление началось, когда сестра Клодины, младше ее на десять лет, отдавала дань отцу. Она вспоминала, чему необычному он ее учил (кататься на коньках, ловить мяч бейсбольной перчаткой, мыть машину, натирать ее до блеска и так далее), как вдруг из центра зала раздался резкий скрипучий голос: «ДА ОН НЕ ХОТЕЛ…»
Клер, поколебавшись, продолжила. Присутствующие стали перешептываться с соседями.
– В субботу по утрам ты показывал мне в гараже свои инструменты…
– БУДЬ ЕГО ВОЛЯ, ТЕБЯ БЫ НЕ БЫЛО!
Миниатюрная старушка встала со своего места, тыча пальцем в потолок, будто призывая его в свидетели:
– ОН ТЕБЯ НЕ ХОТЕЛ!
Окружающие пытались ее утихомирить. Другая старуха, еще более крохотная, если такое вообще возможно, тянула ее за рукав, пытаясь усадить. Какая-то молодая женщина крепко держала ее за плечи:
– Тетушка, прекратите, это не лучший момент.
– САМЫЙ ЛУЧШИЙ МОМЕНТ! ОН ПОМЕР!
– Но это уже ничего не изменит.
– ОН БЫЛ БЕССЕРДЕЧНЫМ! НЕ СКАЖЕМ ЭТО СЕЙЧАС – НЕ СКАЖЕМ НИКОГДА!
Ее стали аккуратно выводить из зала, тихонько подталкивая и помогая делать шажочки в нужном направлении. Миниатюрная старушка превратилась в гейзер. Скрюченными слабыми ручками она отмахивалась от всех, кто пытался ее вывести. Свою историю она держала в себе сорок лет. И теперь ее прорвало.
– ОН ХОТЕЛ АБОРТ!
Я схватила стоящий рядом стакан, но в нем оказалась лишь вода. Вокруг меня все наперебой строили предположения: «Она забыла принять таблетки», «Может, это из-за тромба», «Она впала в маразм» и т. д. Так или иначе, но ее крик звучал искренне в этой лицемерной обстановке.
Клер укрылась в объятиях мужа. Ее вдруг покинуло желание восхвалять достоинства усопшего, которому самым неожиданным образом устроили грандиозную головомойку. Все обмусоливали скандальчик, перешептывание переросло в общий гвалт. Распорядительница бросилась к микрофону, чтобы попросить тишины, будто ничего не случилось, и продолжить церемонию. Наверняка она видывала и не такое, ведь смерть – благодатная почва для сведения счетов. За спиной у распорядительницы происходила совершенно абсурдная сцена: смеялась мать Клодины. Вернее, изо всех сил пыталась удержаться от смеха. Получалось очень плохо: плечи сотрясались, лицо перекосила гримаса – казалось, что она вот-вот взорвется. Рядом с ней сидел обходительный кавалер лет ста и протягивал полотняный платочек, чтобы она могла прикрыть им лицо. Вполне можно было подумать, что она плачет, и это сбивало с толку. Но все уже было испорчено, присутствующие разрывались между чувством неловкости и нервным смехом. Знавшие всю подноготную глядели в пол, а остальные, которые, как и я, впервые услышали о неверности отца семейства (оказывается, у него даже есть незаконнорожденный ребенок где-то на западе Канады), находили забавным, что женщина, которая так настрадалась от мужа, позволяет себе маленькую месть, несколько раз искренне хохотнув у его гроба.
Брат Клодины доставил себе удовольствие выступить в конце церемонии, как делают самые высокопоставленные гости. И я увидела его именно таким, каким его описывала Клодина.
Речь Андре началась с рассказа о ЕГО рождении, о ЕГО первых шагах, ЕГО первых походах на каток, ЕГО первых попытках оседлать велосипед, ЕГО первых ссадинах и т. д., обо всем этом он говорил максимально естественно, как заправский политик, которому надо усыпить бдительность толпы. Некоторые дядюшки, держась за кадык, одобрительно посмеивались в полной уверенности, что так оно и было, хотя им и не удавалось этого вспомнить. Андре отобрал самый смак своей жизни, отсеяв неприглядные ошибки молодости. Беспринципный биограф не справился бы лучше. Один эпизод своей жизни он все же походя связал с отцом: «Во время своего матча в парке Сен-Рок я посматривал на отца, сидевшего на трибуне, и понимал, как он счастлив». После двадцати минут его вдохновенного автобиографичного монолога дама в пайетках громко высказала чаяния большинства собравшихся:
– Слушай, ты там уже готовенький, что ли?