Добравшись до своего рабочего места, я рухнула на стул. Меня подкосило нервное переутомление. Позорный конверт весил тонны. Я уже ненавидела детектива, который набил его доказательствами, порывшись в моей личной жизни, в жизни моего мужа, в его плохо скрываемых подлостях. Этот конверт должен был обелить мою честь, восстановить ее несколькими короткими фразами, ловко уложенными в обнадеживающий отчет. Но детектив стал копаться в том, чего я уже не хотела знать. Крепко сдавив конверт, я измерила толщину бумажной стопки – три сантиметра. Открыла его, чтобы пощупать листы. Плотность нормальная, никакой картонной обложки – три сантиметра боли на простой рециклированной бумаге. Я запечатала конверт обратно.
Клодина сидела дома, закованная в свеженький гипс. Она вполне могла бы работать и со сломанной рукой, но взяла небольшой больничный – хотела оправиться от пережитых эмоций. Я позвонила ей, чтобы справиться о ее самочувствии и рассказать, как мне удалось за короткий перерыв на кофе разрушить остатки своей жизни. Ничего не поделаешь: пусть я скучная, зато продуктивная.
По возвращении домой я намеренно оставила конверт в машине. Хотела сначала представить, что произойдет, если его открою. Прежде чем броситься в пропасть, мне нужно было нащупать ее край.
Около полуночи я отправилась за ним прямо в халате: меня мучила мысль, что на него наткнется какой-нибудь воришка и выставит напоказ в соцсети жизнь обманутой женщины – мою жизнь. Я понятия не имела, что содержится в этом чертовом конверте. И тут я увидела супругов Надо́ в окне их ярко освещенной кухни. Они ужинали – на шесть часов позже общепринятого времени. Несмотря на холод и неподобающий наряд, я стояла у своей машины и смотрела, как они орудовали ножом и вилкой, нарезая еду. Вроде люди как люди, просто едят, но сцена совершенно невероятная. Я должна была подойти поближе. У меня имелось отличное для этого оправдание.
– Добрый вечер!
– Добрый вечер! – отозвался месье Надо́.
– Я хотела извиниться за воздуходувку. Я вам возмещу.
– Это не понадобится: я немного поколдовал над ней, и теперь она работает как новенькая.
– А, вот и хорошо! И все же прошу прощения за свою дикую выходку, я психанула.
Позади него появилась жена. Она куталась в ворот своей кофты, боясь простудиться, как большинство пожилых женщин.
– Все нормально. Мы знаем: вам сейчас тяжело, и то, что у вас происходит, совсем не весело. Мы понимаем.
– Вы очень любезны.
– Извините его, он такой несносный со своим газоном, просто помешался на нем. Я поступила бы точно так же, как вы, мадам Валуа… Ох, простите, вы, должно быть, вернули девичью фамилию.
– Ничего страшного. Я не брала фамилию мужа. Я Делоне.
– Не хотите ли кусочек яблочного пирога? Он только что из духовки.
Вот так в начале первого ночи я сидела в домашнем халате на кухне семейства Надо́, ведя беседы о погоде и поедая яблочный пирог. Мне казалось, будто я попала в какой-нибудь сюрреалистический фильм Дэвида Линча. Если бы их кошка вдруг заговорила, я бы не удивилась.
– Вы забыли в машине что-то важное?
– Да, одно досье.
– В коричневом конверте? Ха-ха! Простите.
– Нет-нет, все в порядке. Но там не деньги, там сверхсекретное досье.
– Не стоит испытывать судьбу с ворами, тем более раз это сверхсекретно.
– Могу ли я задать нескромный вопрос?
– Пожалуйста.
– Вы всегда ужинаете так поздно?
Они смущенно переглянулись, точно я спросила их о чем-то действительно интимном, например спят ли они до сих пор в одной постели.
– Да, и довольно давно. Как-то постепенно стали так делать после выхода на пенсию.
– Мы и не заметили толком.
– Нам больше не нужно было рано просыпаться, вот мы и стали ужинать все позже и позже.
– Ну и ложиться стали все позже и позже. Теперь ведь можно записывать телепередачи, вот мы и смотрим почти все.
– А вы следите за американскими телесериалами?
– О да! Сейчас смотрим «Игру престолов».
– И все время пытаемся угадать, что произойдет дальше.
– Так что дни у нас стали ночами, и наоборот.
– То есть жизнь как у подростков?
– Наверное. Детей-то у нас не было.
– А когда сами были подростками, мы уже работали.
Каждый из них стал смотреть на свои руки, потом на потолок, затем на стол, будто их мыслям требовалось проделать крестный путь, прежде чем можно было их высказать.
– Мне пришлось удалить матку в год нашей свадьбы.
– Простите. Мне очень жаль.
– Ничего страшного. Это было давно.
Судя по тому, как были отчеканены слова, когда-то их произносили бесконечно часто, пока они не утратили свое значение.
– Извините за халат, вид не очень шикарный, я уже легла спать, когда вспомнила… о досье.
– Извините и нас за нашу домашнюю одежду-недельку, это тоже не очень шикарно.