Гитлер был удовлетворен. Он не готовился к активным действиям, а пассивно ждал, когда это автоматическое решение созреет. Остальные еще не полностью смирились с неизбежным, а может, просто стремились извлечь из происходящего какую-то выгоду. Муссолини, несмотря на вспышки раздражения, всегда был склонен смиряться с успехами Гитлера – в отличие от своего министра иностранных дел Чиано, который не любил, когда его ставили перед свершившимся фактом. Его мечта о независимой внешней политике так и не реализовалась; вероятно, это была не более чем мечта. Во всяком случае, Чиано попытался воспользоваться ситуацией. 16 февраля он написал Дино Гранди, итальянскому послу в Лондоне, что другого момента для примирения с Великобританией уже не будет: «Если аншлюс станет свершившимся фактом… нам будет все труднее достичь соглашения или даже вести переговоры с англичанами»{9}. Гранди обрадовался такому шансу: он всегда хотел вернуть итальянскую политику в традиционное русло – насколько фашист вообще мог выступать на стороне традиции. Чемберлен тоже отнесся к этой идее с одобрением. И тут наконец взбунтовался Иден. Он уже был разозлен тем, что Чемберлен, не посоветовавшись с ним, отклонил предложение президента Рузвельта о проведении большой международной конференции для обсуждения всех мыслимых претензий. Иден полагал – вполне вероятно, искренне, – что такая встреча поможет перетянуть США на сторону западных держав. Чемберлен – и у него было на то больше оснований – опасался повторения Брюссельской конференции по Дальнему Востоку: США снова будут провозглашать моральные принципы, ожидая, что Великобритания и Франция обеспечат военную силу для их претворения в жизнь. Но именно предложение итальянцев довело до крайности конфликт этих двух политиков. Иден не забыл унижения, которому подвергся из-за Абиссинии; его выводило из себя нескончаемое лицемерие комитета по вопросам невмешательства. Он настаивал, что о новых переговорах не может быть и речи, пока итальянцы не выполнят своих обещаний и не выведут из Испании так называемых добровольцев. Чемберлен же был готов смириться с победой фашистов в Испании, если ему удастся заручиться поддержкой Италии в обуздании Гитлера.
18 февраля Иден и Чемберлен вступили в решительную дискуссию – как ни поразительно, прямо в присутствии Гранди. Иден твердо стоял на своем в вопросе об итальянских добровольцах в Испании. Чемберлен отмахнулся от его возражений при одобрении и поддержке Гранди. Через два дня Иден подал в отставку, и министром иностранных дел, который должен был проводить в жизнь политику Чемберлена, стал Галифакс. Требуемая итальянцами цена была уплачена: переговоры должны были начаться немедленно, причем заранее было оговорено, что будут приняты условия Италии – признание их имперских владений в Абиссинии и обещание равноправного партнерства в Средиземноморье. Об Австрии ничего сказано не было, и Гранди записал, что Великобритания в этом вопросе по-прежнему будет демонстрировать «возмущенное смирение»{10}. Так оно и было. В отношении Австрии Чемберлен ничего предпринимать не собирался. Однако он надеялся, что сам факт англо-итальянских переговоров заставит Гитлера засомневаться и, возможно, даже вдохновит Муссолини на сопротивление. Но Гитлера было не так-то легко провести. Итальянцы постоянно информировали его о ходе переговоров и заверяли, что вопрос Австрии подниматься не будет: «Они не потерпят никаких попыток ухудшить германо-итальянские отношения»{11}. Это был единственный курс, которого могла придерживаться Италия. У итальянцев не было возможности остановить Гитлера. 23 февраля Чиано записал в дневнике: «Что, собственно, мы можем сделать? Начать войну с Германией? При первом же выстреле австрийцы все как один встанут против нас на сторону немцев»{12}. Возможно, Чемберлен предложил итальянцам не очень высокую цену, но никакая цена не заставила бы их сражаться за безнадежное дело австрийской независимости.