Чехословацкий вопрос стоял бы не так остро, если бы там была замешана одна только география. Даже демократическое устройство страны и ее союзные обязательства сами по себе могли бы не спровоцировать кризиса. Но в сердцевине самой Чехословакии таилась червоточина. Несмотря на внешнее впечатление, она была не национальным государством, а государством национальностей. Настоящими чехословаками были только чехи; и даже они под словом «Чехословакия» понимали централизованное государство с чешским характером. Все остальные – словаки, венгры, русины и в первую очередь немцы – были национальными меньшинствами: иногда они помалкивали, иногда роптали, но убежденными приверженцами существующего порядка не были никогда. 3 млн немцев (которых условно – хотя и неверно – называли судетскими) были тесно связаны с жителями Австрии кровными узами и общей историей. Аншлюс привел их в состояние неконтролируемого возбуждения. Может, с их стороны было бы мудрее удовольствоваться своей участью свободных, хотя и не равноправных граждан в демократическом обществе. Но заслышавшие зов национализма люди редко проявляют мудрость. Великое немецкое государство – мощное, единое, националистическое – лежало прямо по ту сторону их границ. Их австрийские братья только что к нему присоединились. Судетские немцы тоже воспылали таким желанием. В некоем странном смысле они также, несомненно, хотели остаться в составе Чехословакии; о том, как совместить эти два желания, они просто не задумывались. И все же немецкое националистическое движение в Чехословакии, пусть и неспособное четко мыслить, было свершившимся фактом; и те, кто хотел «не бросать Чехословакию», не объясняли, как они собираются обойтись с этим фактом. Гитлер этого движения не создавал. Оно уже ждало его, готовое – и даже жаждущее – пригодиться. От Гитлера почти не требовалось действий – даже меньше, чем в случае с Австрией. Работу за него готовы были сделать другие. Чехословацкий кризис Гитлеру обеспечили. Он им всего-навсего воспользовался.
Несомненно, Гитлер хотел «освободить» чехословацких немцев. Одновременно с более практической точки зрения ему нужно было устранить препятствие, которое хорошо вооруженная Чехословакия, союзница Франции и Советской России, создавала для немецкой гегемонии. Как это сделать, ему было совершенно неясно. Как и все в Европе, он переоценивал силу и решительность Франции. Прямое нападение Германии на Чехословакию, по его мнению, спровоцировало бы французскую интервенцию. Первоначально, как он и говорил на заседании 5 ноября 1937 г., он надеялся воспользоваться конфликтом в Средиземноморье между Францией и Италией. Тогда, как он выразился в апреле 1938 г., «мы вернемся с Чехословакией в кармане»; но, если Италия не станет действовать, «мы вернемся с пустым карманом»{1}. Этот план тоже опирался на неверный расчет: он переоценивал возможности Италии в части ведения агрессивной войны. Но независимо от того, случится война в Средиземноморье или нет, готовить почву в Чехословакии, поощряя движение судетских немцев, на всякий случай стоило. Можно с уверенностью сказать, что Гитлер не собирался идти в лобовую атаку на выстроенную французами европейскую систему. Огромное место в его мыслях по-прежнему занимал «Мюнхен»; в то время «Мюнхен» означал для него не триумфальную международную конференцию в сентябре 1938 г., а неудавшийся нацистский путч в ноябре 1923-го. Он хотел бы добиться своего интригами и угрозой насилия, но не самим насилием. 28 марта он принял представителей судетских немцев и назначил их лидера Конрада Генлейна своим «наместником». Судетцы должны были вступить в переговоры с чехословацким правительством; сам Генлейн описывал это так: «Мы всегда должны требовать так много, чтобы нас никогда нельзя было удовлетворить». Движение должно было действовать организованно и в рамках закона; чехам нельзя было дать повода подавить его силой{2}. Может, чехи поставят себя в невыгодное положение, может, французы будут заняты или у них сдадут нервы. Весной 1938 г. Гитлер не имел четких планов. Он нагнетал напряжение в надежде, что что-нибудь где-нибудь даст сбой.