И Гитлер, и Бенеш нагнетали напряжение в надежде спровоцировать кризис. Британцы и французы, произведя те же расчеты, преследовали прямо противоположную цель: они хотели предотвратить кризис, чтобы избежать мучительного выбора между войной и унижением. Британцы ощущали эту необходимость острее французов. Французы казались более незащищенными – у них были четкие союзные обязательства перед Чехословакией; британцев же не связывало ничего, кроме членства в находящейся при смерти Лиге Наций. Зато французы имели возможность переложить свою проблему на Британию. Они могли рассуждать о сопротивлении Гитлеру; когда же Британия отказывала им в поддержке, вся вина ложилась на нее. Это привело к любопытному результату. Гитлер, Бенеш и даже французы могли ждать, пока кризис назреет, в уверенности, что уж тогда-то британцы будут вынуждены принять решение. Именно поэтому британцам необходимо было действовать. Чехословацкий вопрос был от них максимально далек, но именно они настойчивей всех его поднимали. Мотивы у них были самые благородные. Они хотели предотвратить войну в Европе; они также хотели урегулировать территориальный вопрос лучше, чем это было сделано в 1919 г., в более полном соответствии с основополагающим принципом самоопределения наций. Результат оказался прямо противоположным их намерениям. Они воображали, что у проблемы судетских немцев есть «решение» и что в ходе переговоров его удастся отыскать. В действительности же компромисса, способного решить этот вопрос, не существовало, и с каждым этапом переговорного процесса это становилось только очевиднее. Стремясь предотвратить кризис, британцы сами его и спровоцировали. Они не создали чехословацкой проблемы; но события Чехословацкого кризиса 1938 г. стали делом именно их рук.
Британцы отдавали себе отчет в существовании этой проблемы с момента аншлюса Австрии – задолго до того, как Гитлер сформулировал свои намерения. 12 марта, когда французский посол посетил Галифакса, чтобы обсудить австрийский вопрос, тот в ответ спросил: «Как французская сторона представляет себе оказание содействия Чехословакии?» У посла «не оказалось короткого ответа»{4}. Десятью днями позже британцы предложили свой собственный ответ – или скорее отсутствие ответа. В меморандуме для французского правительства они сделали акцент на своих обязательствах по Локарнскому договору: «Эти обязательства, по их мнению, составляют немалый вклад в поддержание мира в Европе, и, хотя они не намерены от них отказываться, расширить их они тоже не видят возможности». «Не имеет смысла надеяться», что военные усилия Франции и Советского Союза помешают немцам оккупировать Чехословакию; Британия же, даже если вступит в войну, сможет предложить не более чем «экономическое давление» в виде блокады. Поэтому чехословацкое правительство нужно было подталкивать к поиску «такого решения вопросов, касающихся немецкого меньшинства, которое было бы совместимо с обеспечением целостности чехословацкого государства»{5}. В частном порядке Галифакс приводил и другие доводы: «Откровенно говоря, момент неблагоприятный, и наши планы, как наступательные, так и оборонительные, еще недостаточно проработаны»{6}. Кроме того, он заметил французскому послу: «Возможно, французы, в отличие от нас, склонны переоценивать значение решительных заявлений»{7}. Одно такое заявление британцы уже отклонили. 17 марта советское правительство предложило обсудить «в Лиге Наций или вне ее» практические меры по «коллективному спасению мира». Галифакс не счел эту идею «сколько-нибудь ценной», и русским ответили, что конференция, «предназначенная не столько для урегулирования имеющихся проблем, сколько для организации согласованных действий против агрессии… не обязательно окажет благоприятное воздействие на перспективы европейского мира»{8}.