Французам, разумеется, не нравилось, когда их подталкивали к какому-либо решению. 15 марта на заседании комитета национальной обороны Франции обсуждался вопрос о помощи Чехословакии. Гамелен ответил, что французы смогут «сковать» часть немецких войск, но не смогут прорвать линию Зигфрида (которой на тот момент фактически не существовало); следовательно, единственный действенный путь нападения на Германию пролегает через Бельгию, а чтобы получить разрешение на проход по Бельгии, необходима дипломатическая поддержка Британии{9}. Это была обычная для него двусмысленность. Политики задавали военный вопрос, а Гамелен в ответ рассуждал дипломатически. Министр иностранных дел Жозеф Поль-Бонкур попытался последовать этому жесткому курсу, по крайней мере в том, что касалось дипломатии. 24 марта он заявил британскому послу Эрику Фиппсу, что «недвусмысленное предостережение, высказанное Германии обеими странами [Великобританией и Францией]… было бы лучшим средством избежать войны… Время играет против нас, поскольку Германия… будет становиться сильнее и сильнее, пока наконец не достигнет полной гегемонии в Европе»{10}. На эти соображения, которые они уже неоднократно слышали, британцы отвечать не стали. Да и необходимости такой не было. Дни Поль-Бонкура были сочтены. 10 апреля проработавшее меньше месяца правительство Леона Блюма лишилось власти. Даладье, следующий премьер-министр, поначалу думал сохранить за Поль-Бонкуром министерский пост, но затем встревожился из-за его заявлений о необходимости твердо стоять на своем сейчас, чтобы потом не пришлось вступать в борьбу в еще более чудовищных обстоятельствах. Даладье позвонил Поль-Бонкуру: «Политика, которую вы рекомендуете, замечательна и достойна Франции. Но я не думаю, что мы в состоянии ей следовать. Я собираюсь назначить Жоржа Бонне»{11}. Даладье оставался на посту премьера до апреля 1940 г.; Бонне на посту министра иностранных дел – до сентября 1939-го. Этим двоим предстояло привести Францию ко Второй мировой войне.
Это было непростое партнерство. Даладье был радикалом старой закалки, который стремился сберечь честь Франции и был убежден, что одна только жесткая политика способна остановить Гитлера. Но как ее проводить, он не знал. Он воевал в окопах Первой мировой и в ужасе гнал от себя мысль о новой кровавой бойне. При каждой возможности он резко выступал против политики умиротворения, а затем соглашался с ней. Бонне, напротив, буквально олицетворял собой умиротворение и готов был заплатить практически любую цену, лишь бы утихомирить Гитлера. Он считал, что все основы французского могущества уже подорваны; его основной задачей было переложить вину за последствия этого на других – на британцев, чехов, поляков, русских, на кого угодно, лишь бы послужной список его самого и Франции на бумаге остался незапятнанным. Ни Даладье, ни Бонне ни разу не пришла в голову мысль взять на себя инициативу в надежде, что за ними последуют другие, Британия в том числе. Напротив, они жалобно оглядывались на Лондон в ожидании какого-нибудь шанса выбраться из этого невозможного положения.