В Лондоне отношения Чемберлена и Галифакса тоже складывались совсем не просто. Из всей четверки, которая определяла политику Франции и Британии, Чемберлен обладал самым сильным характером. На его расчеты не влияли ни нерешительность, ни сомнения в силе своей страны, хотя он и питал врожденную неприязнь к войне. Он верил, что Гитлера можно склонить к миру; он считал, что в вопросе о Чехословакии у Гитлера имелись веские аргументы. Он был полон решимости действовать в соответствии с этими двумя представлениями, невзирая на сопротивление внутри страны или за рубежом. Чемберлена часто обвиняют в невежестве в вопросах внешней политики. Однако его мнение разделяли и те, кто, как предполагалось, был наиболее компетентным в этих вопросах. Невил Гендерсон, британский посол в Берлине, точно так же не сомневался, что Гитлера можно склонить к миру, а ведь Ванситтарт назначил его на эту должность как лучшего из британских дипломатов{12}. И Гендерсон в Берлине, и Ньютон в Праге настаивали, что требования судетских немцев имеют под собой твердые моральные основания и что чехословацкое правительство не предпринимает никаких реальных попыток их удовлетворить. Фиппс в Париже подчеркивал и, возможно, даже преувеличивал слабость Франции. Политика Чемберлена нравилась далеко не всем в министерстве иностранных дел. Но эти дипломаты находились практически в том же положении, что и Даладье: политика Чемберлена им не нравилась, но никакой альтернативы ей они предложить не могли. Они сожалели, что Великобритания и Франция не противодействовали ремилитаризации Рейнской области; они считали, что Гитлеру нужно «дать по голове», но не имели ни малейшего представления, как осуществить такую операцию. Никто из них не возлагал никаких надежд на США. Никто не выступал за союз с Советской Россией, и меньше всех – Чилстон, британский посол в Москве. К примеру, 19 апреля он писал: «Красная армия, хотя, несомненно, и способна вести оборонительную войну в пределах Советского Союза, не в состоянии перенести войну на территорию противника… Лично я считаю маловероятным, что советское правительство объявит войну только для того, чтобы выполнить свои договорные обязательства, или даже для того, чтобы предотвратить ущерб советскому престижу или косвенную угрозу советской безопасности… Советский Союз не должен учитываться в европейской политике»{13}. Эти его представления полностью разделяли в министерстве иностранных дел. Чемберлену пришлось разрабатывать политический курс там, где до него не было никакого курса.
Трудно сказать, был ли Галифакс согласен с этим курсом, но еще труднее сказать, какого курса придерживался он сам. Зато осуждать он любил. Французских политиков, в особенности Бонне, он презирал; к Советской России и США, по всей видимости, относился скептически. Он не симпатизировал чехам; его раздражал Бенеш. Может, он скорее верил в «умиротворение»? Вероятно, визит в Берхтесгаден наделил его стойким отвращением к Гитлеру; но Галифакс вообще провел бóльшую часть жизни среди людей, которые ему не нравились. Вице-король Индии, принимавший у себя во дворце Ганди, вряд ли был подвержен влиянию личных пристрастий. Если он и придерживался какой-то стратегии, то ее целью было выиграть время – пусть и без четкого представления, как его использовать. Непосредственная же задача Галифакса, как и Бонне, заключалась в том, чтобы сохранить незапятнанным свой послужной список. В этом Галифакс, в отличие от Бонне, преуспел. Галифакс был неизменно верен Чемберлену; верность его выражалась в том, что он позволял Чемберлену брать на себя всю ответственность, что тот охотно и делал. Но время от времени Галифакс немного подталкивал события в другую сторону; и в решающий момент такой толчок мог возыметь определенный эффект. Вот такими были те четыре человека, которые в своем тесном кругу определяли судьбу западной цивилизации.