Бонне действительно не ставил своей целью обеспечить условия для советского вмешательства. Этому есть и другое доказательство. В середине мая в Париж приехал Робер Кулондр, французский посол в Москве; он был одним из немногих решительных людей среди французских дипломатов. Кулондр потребовал немедленно начать переговоры на уровне генштабов между СССР, Чехословакией и Францией. Бонне, как обычно, неуверенно согласился. Но, когда Кулондр вернулся в Москву, ничего не произошло; никакой информации о таких переговорах из Парижа не поступало. В июле он узнал от своего чехословацкого коллеги, что переговоры не состоятся – из опасений обидеть британских консерваторов. Однако в Лондон никаких запросов не поступало. Бонне отказался от переговоров по собственной инициативе. Таким образом, советское правительство осталось при своей моральной правоте, а западные демократии – при своей материальной беспомощности.
Однако были и те, кто считал, что перед лицом демонстрации силы Гитлер отступит; и такую демонстрацию должным образом провели. 20 мая Чехословакия объявила о призыве резервистов и укомплектовании войсками пограничных застав; чехословацкое правительство довело до всеобщего сведения, что Гитлер готовится к внезапному нападению – такому же, как на Австрию. Немцы с видом оскорбленного достоинства все отрицали; анализ секретных документов, захваченных в конце войны, подтверждает их искренность. Немецкие войска никуда не перебрасывали; никакой подготовки к военным действиям не велось. Как же тогда объяснить этот загадочный эпизод? Объяснения пока не обнаружено. Не исключено, что чехов действительно ввела в заблуждение ложная тревога. Возможно даже, что какие-нибудь судетские экстремисты действительно планировали акции на австрийский манер, несмотря на строгий запрет. А может, немцы обеспечили передачу чехам ложных слухов, чтобы подтолкнуть их к действиям. Ни одно из этих объяснений не кажется вероятным. Более правдоподобной выглядит версия, что Чехословакия провела эту операцию с целью дискредитировать политику умиротворения и показать, что Гитлер отступит перед лицом демонстрации силы. Кому принадлежала эта идея? Самим чехам? Уж точно не русским, удивленным не меньше всех остальных. По некоторым смутным свидетельствам, этот ход был инспирирован сторонниками «жесткой» линии в британском министерстве иностранных дел, которых не устраивал существующий курс и которые затем отказывались верить опровержениям Гендерсона, несмотря на его правоту{23}.
Как бы там ни было, Гитлеру «дали по голове». На первый взгляд казалось, что эта мера сработала. Немцы заявили о своих мирных намерениях, моральный дух чехов укрепился. Но на самом деле эффект был обратным. Перспектива войны ввергла французское и британское правительства в состояние, близкое к панике. Галифакс заявил французскому послу, что Великобритания поддержит Францию только в случае неспровоцированной агрессии{24}, а Бонне уведомил не только Фиппса, но и немецкого посла, что, «если Чехословакия поведет себя действительно неразумно, французское правительство вполне может объявить, что Франция считает себя свободной от обязательств»{25}. Чиновника британского министерства иностранных дел Стрэнга направили в Прагу и Берлин для выяснения мнения британских представителей прямо на месте. Вернулся он с четкими рекомендациями. Чехословакия должна отказаться от существующих союзов и стать сателлитом Германии; регионы проживания судетских немцев должны получить автономию или даже войти в состав Германии. Поскольку чехи проявляли упрямство, британское правительство должно навязать им эту политику. Это стало бы «первой после войны серьезной попыткой устранить одну из причин (а не просто один из симптомов) европейских проблем и способствовать мирным переменам в одной из опасных точек Европы»{26}. Чехословакия действительно подтолкнула Британию к действиям, однако не в том направлении, на какое надеялись чехи.