События 21 мая драматически подействовали и на Гитлера. Такое явное унижение привело его в ярость. Взяв подготовленный для него Кейтелем проект директивы генерального штаба от 20 мая, он вычеркнул первое предложение – с отказом от военных действий против Чехословакии – и вместо него вписал: «Я решительно намерен нанести сокрушительный удар по Чехословакии военными средствами в ближайшем будущем»{27}. Вот, казалось бы, и убедительное доказательство намерения Гитлера напасть на Чехословакию, невзирая на обстоятельства. И все же оно не так убедительно, как кажется. Даже в том же документе, из которого взята эта изобличающая фраза, далее в типичной для Гитлера манере утверждается, что Франция не решится вмешаться «из-за однозначной позиции занявшей нашу сторону Италии»{28}. На самом деле это была просто сиюминутная вспышка гнева. Вскоре Гитлер вернулся к своей прежней линии. Генеральная стратегическая директива от 18 июня гласила: «Я решусь на действия против Чехословакии только в том случае, когда, как и в ситуациях с вводом войск в демилитаризованную зону и вступлением в Австрию, буду твердо уверен, что против нас не выступит Франция, а значит, не вмешается и Великобритания»{29}. Конечно, Гитлер знал, что его генералы страшатся войны с Францией, и, возможно, планировал втянуть их в эту войну против их воли. Он блефовал со всеми – с западными державами, со своими генералами, даже с самим собой. У нас есть веские основания полагать, что это был блеф. Даже к оборонительной войне с Францией не велось практически никаких приготовлений. В западной части Германии была размещена незначительная доля немецких военно-воздушных сил, «чтобы не дать Франции полной свободы действий в воздухе»{30}. На линии Зигфрида были размещены только две армейские дивизии; еще две были добавлены в сентябре – и это при потенциальной численности французских войск в восемьдесят с лишним дивизий. Более того, хотя Гитлер и сообщил генеральному штабу, что назначил крайним сроком 1 октября, огласке это не предавалось. Он держал пути отступления открытыми до тех пор, пока не выяснилось, что отступать не нужно.
Британское правительство было убеждено, что у Гитлера назначен некий крайний срок, хотя там и не знали, какой именно. Британцы убедили себя, что «он не будет ждать сильно дольше» и что его терпение иссякло, хотя вплоть до этого момента терпение было отличительной чертой его карьеры. Не имея на то других оснований, кроме собственных ощущений, они решили, что Гитлер назначил крайним сроком 12 сентября, последний день партийного съезда нацистов в Нюрнберге, и с тех пор не могли отвести глаз от этой даты. Британцы хотели опередить Гитлера; выбрав 12 сентября вместо 1 октября, они случайно достигли своей цели. До этой даты – по убеждению британского правительства – Бенеша необходимо было склонить к тем весомым уступкам, которые одни только и могли удержать Гитлера от войны: Чехословакия должна была денонсировать свои союзные соглашения с Францией и Советской Россией, а судетские немцы должны были получить все, что ни потребуют. Но как это сделать? Как выражался Гендерсон, Бенеш «уперся как хряк». Британцам очень не хотелось его принуждать; они предпочли бы переложить эту ответственность на других. Это было нелегко. Русские явно не собирались отказываться от своего союза с Чехословакией; напротив, они постоянно и ко всеобщему смущению подчеркивали свою приверженность ему. Может, французы окажутся сговорчивей? Но и здесь британцев ожидало разочарование. Сначала французы тянули время; затем они потребовали уступок от Бенеша, но упирали в основном на то, что это повысит его шансы на поддержку со стороны Британии. Галифакс сетовал: «Этот меморандум не содержит четкого предупреждения, что Франция будет вынуждена пересмотреть свое участие в договоре, если чехословацкое правительство поведет себя неразумно в судетском вопросе»{31}.