На других направлениях дела у Бонне шли лучше. Американский изоляционизм достиг в тот момент своего пика. 9 сентября президент Рузвельт заявил на пресс-конференции, что объединять США с Францией и Великобританией в некий общий фронт сопротивления Гитлеру на сто процентов неправильно. С того берега Атлантики западные державы получали только упреки американских интеллектуалов в том, что они лишь немногим менее малодушны, чем США. Окончательный ответ, однако, должны были дать британцы. Тут все пошло по старому шаблону: французы упирали на опасность капитуляции перед Гитлером; Галифакс отказывался сочувствовать «доводу, что несомненная война сейчас лучше возможной войны позднее, пусть и в более неблагоприятных условиях»{36}. Заключительный обмен мнениями позволил каждой из сторон продемонстрировать свое умение изворачиваться. Бонне спросил: «Какой ответ в случае нападения Германии на Чехословакию правительство Его Величества дало бы на вопрос французского правительства: “Мы собираемся воевать, вы с нами?”» Галифакс ответил: «Сам этот вопрос, хоть и простой по форме, невозможно отделить от обстоятельств, в которых он мог бы быть поставлен, а они на данном этапе являются полностью гипотетическими». Бонне «казался искренне довольным отрицательным характером ответа»{37}. Это и неудивительно. Он собирал такие отрицательные ответы отчасти для того, чтобы выгородить себя, но в большей степени для того, чтобы отбить у своих коллег желание действовать.
Даладье тоже придерживался привычного шаблона – сначала боевой задор, затем нерешительность и, наконец, капитуляция. 8 сентября он заявил Фиппсу: «Если немецкие войска пересекут границу Чехословакии, французы отправятся на войну все как один»{38}. Потом настало 13 сентября: судетские немцы на грани бунта, и Гитлер, похоже, готов прийти им на помощь. Французский совет министров оказался расколот: шестеро – за помощь Чехословакии, четверо, включая Бонне, – за капитуляцию. Даладье не принял ничью сторону. Бонне прямо с заседания отправился к Фиппсу, где сказал: «Мир необходимо сохранить любой ценой»{39}. Фиппс хотел получить подтверждение такой полной деморализации Франции; он попросил встречи с Даладье. Дело шло к вечеру, а Даладье все еще колебался. На прямой вопрос Фиппса он отвечал «с явным отсутствием энтузиазма»: «Если немцы применят силу, то и французы будут вынуждены поступить так же. Телеграмму в Лондон Фиппс завершил словами: «Боюсь, французы блефовали»{40}. В десять вечера Фиппс позвонил в Лондон с «очень срочным сообщением» от Даладье Чемберлену: «События разворачиваются стремительно и так драматично, что рискуют в одночасье выйти из-под контроля… Вторжение немецких войск в Чехословакию необходимо предотвратить во что бы то ни стало». Даладье настаивал, чтобы Ренсимен немедленно обнародовал свой план. Если этого окажется недостаточно, необходимо организовать встречу трех держав: Германия как представитель судетских немцев, Франция как представитель чехов и Великобритания как представитель лорда Ренсимена{41}. Даладье наконец определился: он решил сдаться.
Это был тот момент, которого ждал Чемберлен: сделав выбор между сопротивлением и капитуляцией, которого он добивался с апреля, французы склонились в пользу того курса, к которому Чемберлен все это время их подталкивал. Встречу трех держав он организовать и не пытался. Он по опыту знал, что Даладье, если бросить ему вызов, может снова впасть в угрюмую, безнадежную решимость. Вместо этого 15 сентября Чемберлен в сопровождении одного только сэра Хораса Уилсона полетел в Мюнхен и встретился с Гитлером в Берхтесгадене, не взяв с собой даже британского переводчика. Даладье «не выглядел довольным», когда узнал, что его проигнорировали, но снова смирился{42}. Насколько мы можем судить по официальным документам, Чемберлен не имел с собой никакого досье по чехословацкому вопросу. Он не поинтересовался, сможет ли усеченная Чехословакия сохранять независимость и каковы будут стратегические последствия ее раздела для западных держав; он не поинтересовался, каким образом может быть установлен национальный состав в разных районах страны. Он отправился в путь, вооружившись лишь предубеждением большинства англичан против Версаля и твердой уверенностью, что Гитлер станет миролюбивым, если с национальными унижениями немцев будет покончено. Гитлер тоже не готовился к встрече: он, как обычно, ждал, когда добыча сама упадет ему в руки. Его главной заботой было не дать кризису утихнуть до тех пор, пока не произойдет распада Чехословакии; и он настаивал на требованиях судетских немцев, полагая, что они не будут удовлетворены, а значит, моральное преимущество останется на его стороне. Было у него и другое моральное преимущество. Его военные планы не могли быть осуществлены раньше 1 октября, даже если он действительно намеревался их осуществить; поэтому он легко мог обещать «повременить», на деле не жертвуя ничем.