Бенеш пока не отчаивался. Он поддерживал постоянную связь с более решительно настроенными группами в Париже, включая некоторых министров, и все еще верил, что, если он будет действовать с умом, Францию можно вновь перетянуть на сторону Чехословакии. Бенеш все время преувеличивал свои шансы повлиять на французскую политику и, возможно, преуменьшал свои шансы повлиять на британскую. Во всяком случае, в этот решающий момент его взор был обращен к Парижу. 20 сентября чехословацкое правительство отвергло англо-французские предложения и вместо этого апеллировало к заключенному с Германией договору об арбитраже. Спустя полчаса Годжа, судя по всему, заявил британским и французским представителям, что если их предложения были выдвинуты «в качестве своего рода ультиматума», то Бенеш и правительство сочтут возможным подчиниться им в силу форс-мажорных обстоятельств{49}. Годжа, по его собственным словам, просто пытался выяснить, действительно ли французы намерены бросить своего союзника; по словам французского посланника, Годжа прямо-таки молил об ультиматуме как о «прикрытии» для чехословацкого правительства, которое хотело капитулировать. Правду мы никогда не узнаем. Возможно, Годжа и его коллеги желали капитуляции; Бонне, вне всяких сомнений, хотел, чтобы они капитулировали. Если Бенеш и был причастен к маневру Годжи, то, скорее всего, в надежде вызвать сопротивление сторонников жесткой линии в Париже. В любом случае Бонне ухватился за эту возможность независимо от того, просил его о том Годжа или нет. В Париже был немедленно составлен ультиматум; в полночь его завизировали только Даладье и президент Лебрен; в два часа ночи 21 сентября ультиматум передали Бенешу. В нем было четко сказано: если чехи откажутся от англо-французских предложений, ответственность за последующую войну ляжет на них; по англо-французской солидарности будет нанесен удар, а в таких обстоятельствах Франция не вступит в войну, «поскольку ее помощь будет неэффективна»{50}. На следующее утро, когда кое-кто из французских министров возмутился, что чехов бросили на произвол судьбы, не спросив мнения совета министров, Бонне мог утверждать, что это было сделано по просьбе Годжи; несогласные в очередной раз умолкли. Это была позорная операция; но она всего-навсего облекла в ясную форму то, что было неизбежно с апреля, когда французы решили, что не вступят в войну без британской поддержки, а британцы, в свою очередь, решили не участвовать в защите Чехословакии. Безусловно, милосерднее и благороднее было бы сообщить об этом Бенешу с самого начала. Но страны, привыкшие видеть себя великими державами, не любят признавать, что больше таковыми не являются. И Великобритания, и Франция выступали в 1938 г. за «мир любой ценой». Обе они боялись войны, а не поражения; отсюда и неуместность как сравнения сил Германии и союзных стран, так и споров о том, можно ли было Германию победить. Гитлер мог добиться своего, просто угрожая войной и не нуждаясь в том, чтобы рассчитывать на победу.
Больше чехи не колебались. В полдень 21 сентября они безоговорочно приняли англо-французские предложения. Но Бенеш все еще не признал поражения. Он предполагал, что Гитлер, добившись успеха, выдвинет новые условия и тогда наконец британское и французское общественное мнение возмутится. Предположение было верным. 22 сентября Чемберлен вновь встретился с Гитлером, теперь в Годесберге. Гитлер объявил, что англо-французских предложений уже недостаточно. Судетских немцев массово убивают, заявил он, – что не соответствовало действительности, – и поэтому немецкие войска должны немедленно занять территории, где они проживают. Почему Гитлер повел себя таким образом, если в результате переговоров он вот-вот получил бы все, чего прежде требовал? Хотел ли он войны ради войны? Большинство историков согласны с этим объяснением. Но на тот момент Гитлер еще был успешным заговорщиком, а не «величайшим полководцем всех времен»[41]. Существует более правдоподобное объяснение. Вдохновленные примером Германии, на чехословацкие территории предъявляли претензии и другие страны. Поляки требовали Тешин; венгры наконец потребовали Словакию. Существовала большая вероятность, что Чехословакия просто распадется на части, что, собственно, и произошло в марте 1939 г. Германия тогда выступила бы в качестве миротворца, она пришла бы не ломать старый порядок, а создавать новый. Гитлер смог бы «рассмеяться Чемберлену в лицо»{51}. Таким образом, в Годесберге Гитлер тянул время. Уговоры и угрозы Чемберлена, даже его намек, что новые границы Чехословакии можно опять изменить путем переговоров, не имели никакого значения. Чехословакия Гитлера больше не интересовала; он предвидел, что, как только польская и венгерская мины взорвутся, она перестанет существовать.