Встреча в Берхтесгадене оказалась более успешной и дружественной, чем ожидали они оба. Поначалу Чемберлен был ошеломлен одной из гневных тирад Гитлера, которыми тот всегда начинал переговоры; но он остался верен своей политике умиротворения. Он заявил: «В принципе мне нечего возразить против отделения судетских немцев от остальной Чехословакии при условии, что будут преодолены практические трудности». От такого предложения, пусть оно и не отвечало его истинной цели – лишить Чехословакию возможности осуществлять независимую внешнюю политику, Гитлер отказаться не мог. Со своей стороны, он пообещал не начинать военных действий, пока идут переговоры, – обещание, которое произвело большое впечатление на Чемберлена, хотя на самом деле ничего не стоило. Казалось, умиротворение торжествовало – серьезный конфликт вот-вот разрешится без войны. Однако все вышло неправильно. Изначально Чемберлен намеревался предложить уступку на основе принципа беспристрастной справедливости. Самые дальновидные сторонники такой политики, например Невил Гендерсон, всегда настаивали, что западные державы победили бы, если бы дело дошло до войны. Но их «моральные аргументы должны быть железобетонными»; а в случае с Чехословакией они такими не были{43}. Теперь же из-за паралича Франции мораль отошла на второй план; ее место занял страх. Гитлеру не предлагали справедливости – его спрашивали, сколько ему нужно заплатить, чтобы он не начал войну. Чехи усугубили ситуацию тем, что успешно восстановили в стране порядок, несмотря на призывы судетских немцев к восстанию. Вместо того чтобы спасать Чехословакию от распада, ей предлагали отдать территорию, которую она надежно контролировала, – и все ради того, чтобы Франции не пришлось воевать.
Чемберлен вернулся в Лондон, чтобы заручиться согласием своих коллег и французов. Британский кабинет свое согласие дал, хотя, говорят, без препирательств не обошлось. Ренсимен выбросил составляемый им доклад и послушно написал другой, в котором просто перечислял требования Гитлера, но и этот вариант тоже корректировался в последующие дни по мере того, как аппетиты Гитлера росли. 18 сентября Даладье и Бонне прибыли в Лондон для встречи с британскими министрами. Чемберлен отчитался о своих переговорах с Гитлером, настаивая, что весь вопрос сводится к тому, соглашаться ли с разделом Чехословакии – или, как он это называл, с «принципом самоопределения». Даладье попытался сместить акценты: «Он опасался, что истинной целью Германии являются уничтожение Чехословакии и реализация пангерманских целей посредством экспансии на восток». Галифакс, как он это часто делал, выступил с практическим доводом:
У них и в мыслях не было, чтобы французское правительство отказалось выполнять свои обязательства перед чехословацким правительством… С другой стороны, мы все знаем – и он, конечно, полагает, что их советники по техническим вопросам с этим согласятся, – что, какие бы действия в каждый конкретный момент времени ни предпринимали мы сами, французское правительство или советское правительство, обеспечить эффективную защиту чехословацкого государства будет невозможно. Мы могли бы начать войну в ответ на германскую агрессию, но он не думает, что на мирной конференции, которая последует за такой войной, заинтересованные стороны вновь прочертят нынешние границы Чехословакии.
Чемберлену пришла в голову хитрая мысль. Чехи возражали против передачи территории по итогам плебисцита, опасаясь подать пример живущим в Чехословакии полякам и венграм; тогда пусть все произойдет без плебисцита. «Это можно было бы представить как выбор самого чехословацкого правительства… Это избавило бы нас от подозрений, что мы расчленяем чехословацкую территорию». Даладье уступил, но поставил твердое условие: Великобритания должна присоединиться к гарантиям безопасности новых границ Чехословакии. Это делалось не ради чехов – британцы и французы уже согласились, что не в силах помочь Чехословакии ни в настоящем, ни в будущем. Великобритании предлагалось выступить поручителем для уверений Гитлера, что он добивается справедливости, а не господства в Европе. Даладье сказал: