Таким образом, встреча в Годесберге закончилась неудачей. Чемберлен вернулся в Лондон, по всей видимости вынужденный выбирать между войной и отказом от статуса великой державы. Сам он, похоже, склонялся к последнему варианту, если бы только получил за это хоть малую толику благодарности. В конце концов, ничто – по его мнению – не могло предотвратить раздел Чехословакии. Зачем же начинать войну из-за точного времени, когда это должно случиться? В Лондоне, однако, взбунтовался Галифакс – предположительно, как утверждалось, из-за совести, мучившей его «в бессонные ночные часы», но скорее под влиянием профессиональных дипломатов в министерстве иностранных дел. 23 сентября он уже заявил чехам, вопреки четко высказанному мнению Чемберлена, что против мобилизации в Чехословакии больше не может быть никаких возражений, и чехи тут же провели мобилизацию. Кроме того, Галифакс поинтересовался у Литвинова, находившегося на заседании Лиги в Женеве, «какие действия предпримет советское правительство в случае вовлечения Чехословакии в войну с Германией». Первый раз за весь кризис Великобритания обратилась к Советской России. Литвинов дал свой дежурный ответ: «Если французы придут на помощь чехам, Россия будет действовать». Похоже, что, как только Польша пригрозила выступить против Чехословакии, русские начали гораздо четче представлять характер своих действий. Перед ними открылась дорога в Европу; а в случае войны – еще и шанс вернуть себе потерянные земли, отошедшие к Польше в 1921 г., пусть даже чехам это не очень-то поможет. 23 сентября советское правительство предупредило Польшу, что немедленно денонсирует Советско-польский пакт о ненападении, если поляки вторгнутся в Чехословакию. 24 сентября Гамелен тоже спросил у русских, что они могут сделать. Те ответили: 30 пехотных дивизий стоят у западной границы (у французов на линии Мажино было в тот момент только 15); военно-воздушные силы и танковые войска находятся в состоянии «полной готовности». Кроме того, они настаивали на немедленном начале переговоров военных представителей СССР, Франции и Чехословакии. Гамелен, якобы с одобрения Великобритании, согласился{52}. Никаких переговоров так и не последовало.
Французы все еще колебались. 24 сентября Фиппс телеграфировал из Парижа: «Все, что есть лучшего во Франции, – против войны,
Нельзя вступать в такой серьезный конфликт с закрытыми глазами и заткнутыми ушами. Прежде чем принимать какое-либо решение, крайне важно выяснить все обстоятельства. Поэтому он хотел бы получить дополнительную информацию и просил бы сэра Джона Саймона представить мистеру Даладье определенные соображения.
После чего этот выдающийся юрист подверг премьер-министра Франции перекрестному допросу, как будто бы перед ним стоял свидетель противной стороны или обвиняемый. Вторгнутся ли французы в Германию? Используют ли они свою авиацию? Как они могут помочь Чехословакии? Даладье юлил и изворачивался, напоминал о советских возможностях и все время возвращался к вопросу о принципах: «Есть одна уступка, на которую он никогда не пойдет, и это… уничтожение независимой страны и мировое господство герра Гитлера»{55}. Обсуждение зашло в прежний тупик: страх перед войной, с одной стороны, нежелание капитулировать – с другой. В конце концов было решено пригласить в Лондон Гамелена и встретиться еще раз на следующий день.