Мнение Гамелена не внесло ясности. Немецкие военно-воздушные силы превосходят авиацию союзников: «Мы понесем урон, особенно среди гражданского населения, но, если будет сохранен боевой дух, это не помешает благополучному для нас исходу». Кроме того, Гамелен считал, что чехи, имея 30 дивизий против 40 немецких, смогут выстоять, если отступят в Моравию{56}. Позже он сообщил британским военным экспертам, что Советская Россия собирается вторгнуться в Польшу – «перспектива, которая не обрадовала наших союзников». Собравшиеся министры, однако, слушать Гамелена не стали и не придали значения его мнению. Чемберлен сообщил им, что отправляет сэра Хораса Уилсона к Гитлеру с личным призывом к миру. Французские министры приняли его решение и вернулись домой. Галифакс успокоиться не мог. Уинстон Черчилль нанес визит в министерство иностранных дел и призвал его проявить твердость. В присутствии этих двоих высокопоставленный чиновник министерства Рекс Липер составил коммюнике: «Если Германия нападет на Чехословакию… Франция будет обязана прийти ей на помощь, а Великобритания и Россия, безусловно, поддержат Францию». Хотя Галифакс и «согласовал» это коммюнике, свою подпись он под ним не поставил. Таким окольным путем он обезопасил свое положение как в настоящем, так и в будущем: сохранив доверие Чемберлена, он впоследствии оказался единственным из «людей Мюнхена», кто по-прежнему пользовался расположением Черчилля. В тот момент коммюнике большого эффекта не возымело. В Париже Бонне отмел его как фальшивку, а к вечеру Чемберлен фактически дезавуировал его своим заявлением, в котором вновь обещал выполнить все требования Гитлера.
26 сентября Уилсон был принят Гитлером – безрезультатно. Напротив, вечером того же дня Гитлер выступил с речью, в которой впервые заявил о своем решении к 1 октября оккупировать Судетскую область. Поэтому Уилсону было поручено передать особое послание, «скорее горькое, чем гневное»:
Если Германия нападет на Чехословакию, Франция сочтет, что обязана выполнить свои договорные обязательства… Если это будет означать, что французские войска примут активное участие в боевых действиях против Германии, британское правительство сочтет себя обязанным поддержать Францию{57}.
Гитлер сделал вид, что возмущен этой предположительной угрозой, которую на самом деле не стоило воспринимать всерьез. Британское правительство уговаривало французов не атаковать даже в случае вторжения немцев в Чехословакию, поскольку это «автоматически развязало бы мировую войну, но, к несчастью, никак не поспособствовало бы спасению Чехословакии»{58}. Бонне был с этим полностью согласен; Фиппс докладывал: «Франция… не станет сколько-нибудь решительно сражаться в безнадежной наступательной войне против Германии, к которой она не готова»{59}. К Гитлеру продолжали поступать прошения: новые призывы Чемберлена, заверения Франции в том, что к 1 октября Германия может получить как минимум три четверти территории Судет, и, наконец, 28 сентября – послание от Муссолини. На это последнее прошение Гитлер ответил благосклонно: он возьмет паузу на 24 часа, чтобы четыре державы смогли провести конференцию в Мюнхене. Почему Гитлер притормозил в последний момент? Может, его решимость поколебали очередные предостережения его генералов? Может, он вдруг понял, что немецкий народ не хочет войны? Может, он был обескуражен колебаниями Муссолини? Если исходить из предположения, что он собирался начать войну, любое из этих объяснений вполне вероятно. Но подоплека событий говорит об обратном. Ход мыслей Гитлера до начала кризиса, его мастерские усилия оставить возможность для компромисса или скорее для победы без применения силы – все это заставляет предположить, что он никогда не терял контроля над собой. Он ждал, когда Чехословакия распадется, однако этого не случилось. Польских претензий на Тешин, как бы грубо на них ни настаивали поляки, оказалось недостаточно. Пошатнуть Чехословакию могли только действия Венгрии, а венгры бездействовали, возможно побаиваясь Малой Антанты, а возможно не желая окончательно переходить на сторону Гитлера. 28 сентября было последним моментом, когда Гитлер еще мог отменить войну. Он мог изобразить миролюбие и все равно получить свой выигрыш.