Так считали даже те немцы, которые выступали за улучшение отношений с Советской Россией. Это тоже были люди старой школы, считавшие себя наследниками Бисмарка, генералы и дипломаты, помнившие опыт Рапалло. Они понимали, что им остается только ждать благоприятного момента. Кроме того, им приходилось проявлять осторожность и у себя дома. В 1934 г. Гитлер фактически порвал с Советской Россией; после этого никто не осмеливался открыто оспаривать его антикоминтерновскую позицию. Вместо этого люди, желавшие сближения с Россией, упирали на выгоды торговли с ней; она несколько оживилась после Мюнхенской конференции, в период советского разочарования Западом, и снова заглохла после оккупации Праги. Советские и немецкие эксперты по внешней торговле ратовали за сотрудничество и по-прежнему изредка встречались. Несомненно, каждая из сторон приписывала тут инициативу другой, чтобы не навлечь на себя гнев с самого верха. Первый серьезный шаг был сделан только в конце мая, причем, вне всяких сомнений, сделали его немцы[54]. Немецкий посол в Москве Шуленбург и статс-секретарь министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер желали возврата к курсу, намеченному в Рапалло, и стремились сделать русским серьезное «политическое предложение». 26 мая немецкое министерство определило его условия: Германия выступит посредником между Россией и Японией, а в отношении Польши обязуется «максимально учитывать интересы России»{48}. Однако проект был немедленно отозван, вероятно, по приказу самого Гитлера: любая попытка вступить в переговоры «будет встречена раскатами татарского хохота».
Последовало долгое молчание. 29 июня Шуленбург предпринял самостоятельную попытку и не получил от Молотова ничего, кроме заверений, что Советская Россия стремится к хорошим отношениям со всеми странами, включая Германию. Риббентроп после этого заявил Шуленбургу, что говорить больше не о чем. Однако торговые переговоры между двумя странами возобновились, и в конце июля Риббентроп воспользовался этим предлогом для того, чтобы обсудить заодно и политические темы. 2 августа он сказал советскому поверенному: «От Балтийского до Черного моря не будет проблем, которые мы совместно не сможем разрешить между собой»{49}. На следующий день Молотов показался Шуленбургу «непривычно открытым» и готовым к экономическому сотрудничеству. Однако в политических вопросах он сговорчивей не стал: Германия, сетовал Молотов, поощряет милитаристскую Японию; мирное решение «польского вопроса» зависит от Германии; «свидетельств изменившегося отношения не наблюдается». Шуленбург подвел итог:
Мое общее впечатление таково, что советское правительство в настоящее время намерено заключить соглашение с Британией и Францией, если те выполнят все советские пожелания… С нашей стороны потребуются значительные усилия, чтобы изменить курс советского правительства{50}.
Ни один сторонний наблюдатель не умел судить о советской политике лучше Шуленбурга; а тот еще 4 августа считал, что советское правительство настроено на союз с западными державами. Конечно, Гитлер мог все уже согласовать со Сталиным по частному каналу, не привлекшему до сих пор ничьего внимания. Но если факты что-то да значат, примирение между Советской Россией и Германией не только не планировалось заранее, но и было полной импровизацией с советской стороны и почти такой же импровизацией – с немецкой.