Тем самым был нанесен смертельный удар не только Абиссинии, но и Лиге Наций. 52 страны объединились, чтобы противостоять агрессии; и все, чего они добились, – это того, чтобы Хайле Селассие потерял не половину своей страны, а всю целиком. Закоренелая в своей непрактичности Лига дополнительно обидела Италию, позволив Хайле Селассие выступить на Ассамблее; после этого он был исключен из организации за то, что всерьез воспринимал ее устав. Япония и Германия уже вышли из Лиги, Италия последовала их примеру в декабре 1937 г. Лига длила свое существование, лишь закрывая глаза на все происходящее вокруг. Когда иностранные державы вмешались в гражданскую войну в Испании, испанское правительство обратилось в Лигу. Совет сначала «изучил вопрос», а затем выразил «сожаление» и согласился разместить в Женеве картины из музея Прадо. В сентябре 1938 г. Ассамблея собралась фактически в разгар Чехословацкого кризиса; ей удалось провести заседания так, будто никакого кризиса не было. В сентябре 1939 г. никто не удосужился сообщить Лиге, что началась война. В декабре 1939 г. Советскую Россию исключили из Лиги в наказание за вторжение в Финляндию – при этом Лига щепетильно соблюдала швейцарский нейтралитет, не упоминая о войне между Германией и западными державами. В 1945 г. состоялось последнее заседание Лиги; на нем было принято решение о ее роспуске и передаче всего имущества Организации Объединенных Наций.
На самом деле Лига скончалась не в 1939 г. и не в 1945-м, а в декабре 1935-го. Еще вчера это был могущественный институт, налагавший санкции, казалось, более эффективные, чем когда-либо; а уже завтра он стал пустышкой, из которой все выходили наперегонки. Погубило Лигу обнародование плана Хора – Лаваля. Однако это был вполне разумный план, полностью в русле предыдущих миротворческих усилий Лиги от Корфу до Маньчжурии. Он должен был положить конец войне, понравиться Италии и оставить Абиссинию с более логичной в национальном отношении территорией. Но в обстоятельствах того времени основным недостатком плана оказалась его здравость. Дело в том, что меры Лиги в отношении Италии не были здравым выводом из соображений практической политики – это была в чистом виде демонстрация принципа. Никаких конкретных «интересов» в Абиссинии не было ни у кого – даже у Италии: Муссолини хотел продемонстрировать свою силу, а не приобрести какую-то практическую выгоду (если о ней вообще можно было вести речь) от новой империи. Державам Лиги важно было отстоять устав, а не защитить собственные интересы. План Хора – Лаваля, казалось, доказал, что сочетать принципы с практической политикой невозможно. Это не так: каждый сколько-нибудь стоящий государственный деятель сочетает их, хотя и в разных пропорциях. Но в 1935 г. все с этим выводом согласились. С этого момента и до начала войны «реалисты» и «идеалисты» находились по разные стороны баррикад. Политики-прагматики, особенно те, кто стоял у власти, руководствовались политической целесообразностью и не задумывались о принципах; разочарованные идеалисты отказывались верить, что власти предержащие можно вообще когда-нибудь поддерживать или хотя бы доверять им оружие. В самом невыгодном положении обнаружили себя те немногие, кто пытался преодолеть этот раскол. Иден, например, остался на должности министра иностранных дел, чтобы спасти из руин хоть что-то; на практике же он просто стал прикрытием для циничных «старцев» – Саймона, Хора и Невилла Чемберлена. Даже Уинстон Черчилль, возвышенно рассуждавший о коллективной безопасности и противодействии агрессии, оттолкнул от себя «идеалистов», заявив, что Британия должна наращивать вооружения, и до начала войны оставался изгоем, не пользуясь доверием ни одной из сторон. Конечно, между принципами и целесообразностью всегда есть расхождение, но никогда оно не было столь глубоким, как в течение четырех лет после декабря 1935 г.