Абиссинский кризис имел не только отдаленные, но и немедленные последствия. Гитлер зорко следил за конфликтом, опасаясь, что победоносную Лигу могут потом использовать против Германии, и в то же время стремясь вбить клин между Италией и двумя ее бывшими партнерами по фронту Стрезы. Германия сократила торговлю с Италией почти так же резко, как если бы она была членом Лиги, неукоснительно соблюдающим санкции; а в декабре Гитлер, желая сорвать план Хора – Лаваля, даже предложил вернуться в Лигу – разумеется, на определенных условиях. Когда план провалился, а итальянская армия уже шла к победе, Гитлер решил воспользоваться развалом фронта Стрезы. По крайней мере, это выглядит наиболее вероятным объяснением его решения занять демилитаризованную Рейнскую область, хотя на данный момент у нас нет точных сведений о том, что было у него на уме. Свои действия Гитлер оправдывал тем, что 27 февраля 1936 г. Франция ратифицировала Франко-советский пакт. Он заявил, что этот шаг нарушил договоренности, достигнутые в Локарно; не самый весомый аргумент, однако, несомненно, полезное обращение к антибольшевистским настроениям в Великобритании и Франции. Сама передислокация войск, начатая Гитлером 7 марта, – потрясающий пример его самообладания. У Германии в буквальном смысле не было вооруженных сил для ведения войны. Обученные бойцы старого рейхсвера были на тот момент рассредоточены по частям новой массовой армии в качестве инструкторов, но эта новая армия была совершенно не готова к боевым действиям. Запротестовавших было генералов Гитлер заверил, что выведет свою символическую армию при первых признаках противодействия со стороны Франции: он был твердо уверен, что никакого противодействия не последует.
Ремилитаризация Рейнской области не застала французов врасплох. Они с тревогой думали о такой возможности с начала Абиссинского кризиса. В январе 1936 г. Лаваль покинул министерство иностранных дел, став, как и Хор, жертвой бурной реакции на план Хора – Лаваля. Его преемник Фланден считался настроенным более пробритански. Он немедленно отправился в Лондон, чтобы обсудить ситуацию в Рейнской области. Болдуин спросил его: что решило предпринять французское правительство? Оно ничего не решило, и Фланден вернулся в Париж, чтобы добиться решения от коллег. Ничего не вышло – он добился лишь заявления, что «с целью противостоять нарушению договоров Франция предоставит в распоряжение Лиги Наций все свои силы». Таким образом, обязанность принимать решение была загодя передана из Парижа в Женеву, где Лига к тому времени уже пребывала в полностью расстроенном состоянии.
Заседание французского совета министров, состоявшееся 7 марта, прошло в атмосфере крайнего возмущения. Четыре человека, включая Фландена и премьер-министра Альбера Сарро, выступали за немедленные ответные действия; но, как это часто случалось с французскими министрами, эти сторонники крутых мер, прежде чем подать голос, удостоверились, что находятся в меньшинстве. Вызвали начальника генерального штаба генерала Гамелена, и тот произнес первую из своих напоминающих пророчества Дельфийского оракула речей, которыми он в ближайшие годы будет изводить французских, да и британских государственных деятелей. Гамелен был человеком большого ума, но напрочь лишенным боевого духа; будучи по складу скорее политиком, чем солдатом, он не собирался позволить политикам переложить ответственность со своих плеч на его. Как командующий войсками, он должен был говорить, что армия готова к выполнению любой задачи, которую перед ней поставят. С другой стороны, он хотел внушить политикам, что на армию нужно тратить гораздо больше денег, чтобы от нее был какой-то толк. По сути, двусмысленные заявления Гамелена отражали не только особенности его личности; они были выражением противоречия между сознательным стремлением Франции сохранить привычный статус великой державы и неосознанной, зато более соответствующей реальному положению дел готовностью занять скромную оборонительную позицию. Гамелен мог рассуждать о том, чтобы захватить инициативу в борьбе с Германией, но оборонительный характер оснащения французской армии и психологический эффект линии Мажино такой возможности не предполагали.