Царь от имени Воротынского, Бельского и Мстиславского решил вступить в переписку с польским королем и литовским гетманом. Адресованные им письма были составлены почти в одинаковых выражениях и несли на себе яркий стилистический отпечток их подлинного автора. В письме Воротынского, например, содержались пространные рассуждения о происхождении московских государей от «Августа кесаря», о Божественной природе их власти в качестве государей «наследственных», а не «посаженных», как польские короли, и т. п. В письмах Бельского и Мстиславского Сигизмунду иронически предлагалось разделить между ними все Литовское княжество, самому же остаться на польском королевстве, чтобы затем всем вместе перейти под руку московского царя, а уж Иван Васильевич оборонит и Русь, и Польшу, и Литву от татар и турок, и других неприятностей. По отношению к Ходкевичу царь и вовсе не стеснялся, бранился в своем обычном эпистолярном стиле и заканчивал послание так: «За то, что ты нам, обезумев, написал, в любом месте такого негодяя наказали бы, избив палками».
Федоров, ввиду своей удаленности от Москвы, отписал королю сам. Не допуская никакого «грубианства» по отношению к особе Сигизмунда, он также не пожалел сарказма в адрес гетмана: «Не бывало того, чтобы Литва Москву судила — вам, пане, впору управиться со своим местечком, а не с Московским царством».
Но кое-какие поступки Ивана говорят о том, что он вовсе не был успокоен результатами расследования. В июне польский отряд разгромил московскую рать воеводы князя Токмакова, посланную Федоровым охранять крепость Сушу, стоявшую верстах в семидесяти от Полоцка. Царь раздумал отсылать письма бояр Сигизмунду и начал широкие военные приготовления. Однако одновременно он посетил Кирилло-Белозерский монастырь, где сделал вклад в 200 рублей с тем, чтобы монастырские власти устроили для него отдельную келью в стенах обители. Было также продолжено укрепление Вологды, начатое еще в 1565 году. Этот город, по мысли царя, должен был стать новой опричной столицей. Строительство велось с небывалым размахом. Предполагалось возвести в Вологде каменный кремль, не уступавший московскому, и возвести в нем огромный собор, по образцу Успенского.
Но самым необычным оказалось предложение, сделанное царем английскому послу Дженкинсону, который в начале сентября был тайно вызван в московский опричный дворец. Иван лично встретил англичанина и проводил его в свои покои «тайными переходами». В переговорах участвовал только еще один человек — князь Афанасий Вяземский, доверенное лицо царя. Поручения царя к английской королеве Елизавете были настолько поразительны, что Грозный не решился доверить их бумаге и приказал Дженкинсону передать все услышанное устно. Дженкинсон записал эту беседу только по возвращении в Англию, в ноябре, для отчета королеве о своей поездке. Согласно его записям, царь просил Елизавету в случае «беды» предоставить ему политическое убежище в Англии «для сбережения себя и своей жизни, и жить там и иметь убежище, без опасности, пока беда не минует, Бог не устроит иначе». Хорошо понимая скандальность своего предложения и не желая ронять свое достоинство, Иван настаивал, чтобы соглашение носило обоюдный характер, то есть каждая из договаривающихся сторон должна была предоставить другой убежище на одинаковых условиях. Царь торопил королеву с ответом и настаивал на присылке скрепленного печатью договора уже в ближайшую навигацию. Пока же, в качестве демонстрации своих добрых намерений, он предоставил английским купцам из Московской компании право беспошлинного торга в Нарве, Дерпте, Казани и Астрахани.
Несмотря на обстановку строгой секретности, в которой проходили переговоры, тайные намерения Грозного получили огласку. В земщине заговорили о готовящемся пострижении царя в Кирилло-Белозерском монастыре и о строительстве в Вологде судов, на которых царь с семьей мог бы отплыть в «поморские страны». В московских домах, в войске ходили слухи о заговоре земских бояр, о предстоящей смуте. К возбуждению земщины добавлялось недовольство опричников, которые не могли не задумываться о том, что будет с ними в случае, если к власти придет князь Владимир Андреевич или кто-нибудь из земских бояр.
В такой тревожной обстановке Иван выступил во главе опричного войска из Москвы по направлению к Новгороду и Пскову, куда уже спешила земская рать. В начале ноября обе армии соединились у ливонской границы. Царь намеревался идти на Ригу или Вильну. Сигизмунд двигался навстречу русским к Радошковичам. Однако в середине месяца царь с сыном внезапно оставили войско и «погнали к себе в Москву» на перекладных. Перед отъездом Иван собрал воевод и объяснил свой отъезд начавшейся распутицей, которая задерживает подвоз осадных орудий, и многочисленностью польской армии.
На самом деле причина поспешного отъезда царя была иной: его известили о заговоре земских бояр и дворян во главе с Федоровым.