— Что тебе, чернецу, за дело до наших царских предначертаний? Того ли не знаешь, что меня мои же хотят поглотить? Ближние мои ищут душу мою и мыслят зло на меня.
— Я точно — чернец, — ответил митрополит. — Но по благодати Святого Духа, по избранию освященного собора и по твоему изволению, я — пастырь Христовой церкви и вместе с тобой обязан иметь попечение о благочестии и мире всего православного христианства.
— Одно тебе говорю, отче святый: молчи и благослови нас действовать по своему изволению, — едва сдерживая ярость, проговорил Грозный.
— Благочестивый царь! — невозмутимо ответствовал Филипп. — Наше молчание умножает грехи души твоей и может причинить смерть.
— Владыко святый! Восстали на меня друзья мои и искренние мои ищут мне зла!..
— Государь, тебе говорят неправду и лукавство. Приблизь к себе людей, желающих советовать тебе добро, а не льстить, и прогони говорящих тебе неправду.
Царь уже не мог далее сдерживаться:
— Филипп! Не прекословь державе нашей, да не постигнет тебя мой гнев, или сложи свой сан.
Митрополит твердо возразил:
— Не употреблял я ни просьб, ни ходатайств, ни мзды, чтобы получить этот сан. Зачем лишил ты меня пустыни? Если для тебя ничего не значат церковные каноны, делай как хочешь.
Царь, сверкнув глазами, вышел из собора.
Через два дня в Успенском соборе была воскресная служба. Царь, облаченный в черное опричное одеяние и с высоким клобуком на голове, снова вошел в церковь с опричниками и, подойдя к митрополичьему месту, на котором стоял Филипп, трижды просил у него благословения. Митрополит молчал и не двигался.
Тогда бояре сказали ему:
— Владыка святый, к тебе пришел благочестивый царь и требует твоего благословения.
Филипп наконец взглянул на Грозного.
— Царь благой! — произнес он. — Кому поревновал ты, приняв на себя такой вид и изменив свое благолепие? Убойся суда Божьего: на других ты налагаешь закон, а сам нарушаешь его. У татар и язычников есть правда, в одной Русской земле ее нет. Во всем мире можно встретить милосердие — а на Руси нет сострадания даже к невинным и правым. Здесь мы приносим Богу бескровную жертву за спасение мира, а за алтарем безвинно проливается кровь христианская. Ты сам просишь прощения во грехах своих перед Богом, прощай же и других, согрешающих пред тобою…
Иван сразу распалился яростью:
— О Филипп! Нашу ли волю думаешь изменить? Лучше было бы тебе быть единомысленным с нами!
— Тогда суетна была бы вера наша, напрасны и заповеди Божии о добродетелях. Не о тех скорблю, которые невинно предаются смерти, как мученики: я скорблю о тебе, пекусь о твоем спасении.
Царь, не дослушав, в гневе замахнулся на митрополита посохом и стал грозить ему изгнанием и всякими муками:
— Ты противишься, Филипп, нашей державе? Посмотрим на твою твердость.
— Я пришлец на земле, как и отцы мои, — отвечал митрополит, — и за истину благочестия готов потерпеть и лишение сана и всякие муки.
На этот раз «диспут» закончился полным разрывом. Филипп заявил, что не намерен впредь молчать о царских беззакониях, поскольку молчание его «всенародную наносит смерть». Грозный же, хватив посохом оземь, подвел кровавую черту спору:
— Я был слишком мягок к тебе, митрополит, к твоим сообщникам и моей стране, но теперь вы у меня взвоете.
На следующий день толпа опричников ворвалась на двор митрополита и схватила четырех его советников и приближенных. Продержав старцев несколько дней в тюрьме, царь велел водить их по улицам и бить железными батогами. Несчастные были забиты насмерть. Одновременно были посажены в тюрьмы, наказаны кнутом и повешены слуги некоторых бояр, стольников и других влиятельных лиц из земщины.
Затем царь с опричниками отправился в пятинедельный поход по коломенским вотчинам Федорова. Служилые люди, челядинцы и дворня опального боярина подверглись беспощадному избиению. Эти погромы объясняются тем, что в основе старорусской морали лежал принцип службы, солидарности хозяина и челяди. Слуги, по сути, рассматривались как продолжение личности господина и поэтому, по понятиям того времени, отвечали головой за его преступление. На крестьян подобные отношения не распространялись, и опричный погром имений Федорова их не коснулся. Зато дворянам и холопам Федорова не было оказано никакого снисхождения: одних из них рубили саблями, других запирали в избы и взрывали порохом; дворы сжигали, скот кололи, имущество частью уничтожали, частью конфисковывали. Опричники присылали царю отчеты о произведенных погромах, на основании которых Грозный позже сделал в синодике опальных такие записи: «В Ивановском Большом отделано 17 человек да 14 человек ручным усечением конец прияша… В Бежецком Верху отделано Ивановых людей 65 человек да 12 человек, скончавшихся ручным усечением… В коломенских селах Григорий Ловчиков отделал: отделано Ивановых людей 20 человек» и так далеее. Пострадали также несколько дворян коломенского епископа, у которого Федоров, видимо, пытался найти защиту.